глотком воды. В оставшуюся часть дня он дважды — в полдень и в сумерках — отмечал «световые условия» снаружи и делал различные зарисовки постоянно меняющегося потока воды с поля, а затем, только что закончив — закончив со Шмидтами и Галицами, —

описание вероятного состояния кухни Кранеров («душно»), он внезапно услышал далёкий звонок. Он был уверен, что помнит, как прямо перед тем, как отправиться в больницу, точнее, за день до того, как его туда привезли, слышал похожие звуки, и теперь был так же уверен, как и тогда, что его острый слух его не обманывает. К тому времени, как он пролистал записи в дневнике, сделанные в тот день (хотя там не нашёл ничего, что могло бы указывать на это, так что, должно быть, это вылетело из головы или он не счёл это особенно важным), всё прекратилось... На этот раз он немедленно записал необычное происшествие и тщательно обдумал различные возможные объяснения: церкви поблизости не было, это было несомненно, если только не считать церковью давно заброшенную, разрушенную часовню в поместье Хохмайс, но расстояние означало, что ему пришлось исключить возможность того, что звук мог донести ветер. На мгновение ему пришло в голову, что Футаки, а может быть, Халич или Кранер, возможно, разыгрывают какую-то шутку, но он отверг эту идею, потому что не мог представить, чтобы кто-то из них смог имитировать звук церковного колокола... Но ведь его наметанные уши не могли ошибаться! Или могли?...

Неужели его высокоразвитые органы чувств стали настолько чувствительными, что он действительно слышал далёкий, слегка приглушённый звон за какими-то другими, слабыми, но близкими звуками?.. Он сидел в недоумении в тишине, закурил ещё одну сигарету и, поскольку давно ничего не происходило, решил пока забыть об этом, пока не появится новый знак, который укажет ему верное решение. Он открыл банку печёной фасоли, вычерпал половину, а затем отодвинул её, потому что желудок не мог принять больше нескольких глотков. Он решил, что ему нужно бодрствовать, потому что он не мог знать, когда снова зазвонят «колокола», и если они будут слышны так же недолго, как только что, достаточно будет заснуть на несколько мгновений, и он будет скучать по ним... Он сделал ещё один глоток, принял вечернее лекарство, затем ногами выдвинул чемодан из-под стола и долго выбирал журнал среди оставшихся. Он коротал время до рассвета, листая и немного читая, но это было бесцельное бдение, пустая победа над желанием спать, потому что «колокола» отказывались звонить снова. Он поднялся с кресла и расслабился.

Онемевшие от ходьбы конечности, он снова откинулся назад, и к тому времени, как голубой свет рассвета хлынул в окно, он крепко заснул. Он проснулся в полдень, весь в поту и злой, как всегда после долгого сна, ругаясь, вертя головой из стороны в сторону, негодуя на потерянное время. Он быстро надел очки, перечитал последнее предложение в дневнике, затем откинулся на спинку кресла и посмотрел через щель в занавеске на поля. Дождь моросил лишь изредка, но небо, как обычно, было темно-серым, угрюмо висевшим над поместьем, над голой акацией перед домом Шмидтов.

Место послушно прогибалось под сильным ветром. «Они все мертвы, — написал доктор. — Или сидят за кухонным столом, облокотившись на локти. Даже разбитая дверь и окно не могут разбудить директора. Зимой он отморозит себе задницу». Внезапно он выпрямился в кресле, и его осенила новая мысль. Он поднял голову и уставился в потолок, жадно хватая ртом воздух, затем схватил карандаш…

«Теперь он стоит», – писал он в углубляющейся задумчивости, слегка нажимая на карандаш, чтобы не порвать бумагу. «Он чешет пах и потягивается. Он ходит по комнате и снова садится. Он выходит пописать и возвращается. Садится. Встает». Он лихорадочно строчил и практически видел все, что там происходило, и он знал , был смертельно уверен, что отныне так и будет. Он понял, что все эти годы упорного, кропотливого труда наконец принесли плоды: он наконец стал мастером уникального искусства, которое позволило ему не только описывать мир, чей вечный, неустанный прогресс в одном направлении требовал такого мастерства, но и – в определенной степени – он мог даже вмешаться в механизм, стоящий за, казалось бы, хаотичным водоворотом событий! ..

. Он поднялся со своего наблюдательного пункта и, с горящими глазами, начал ходить взад и вперед из одного угла узкой комнаты в другой. Он пытался взять себя в руки, но безуспешно: осознание пришло так неожиданно, он был к нему настолько не готов, настолько, что в первые мгновения даже подумал, не сошел ли он с ума... «Неужели? Я схожу с ума?» Ему потребовалось много времени, чтобы успокоиться: горло пересохло, сердце бешено колотилось, он обливался потом. В какой-то момент ему показалось, что он просто лопнет, что не выдержит тяжести этой ответственности; его огромное, тучное тело, казалось, убегало вместе с ним. Запыхавшись, тяжело дыша, он откинулся на спинку стула. Столько всего нужно было обдумать одновременно, что он мог только сидеть на холодном, резком

свет, мозг положительно болел от внутреннего смятения... Он осторожно схватил карандаш, вытащил из числа остальных папку Шмидта, открыл ее на нужной странице и неуверенно, как человек, имеющий все основания опасаться серьезных последствий своих действий , написал следующее предложение: «Он сидит спиной к окну, его тело отбрасывает бледную тень на пол». Он сделал большой глоток, отложил карандаш и дрожащими руками смешал себе еще одну палинку, пролил половину и выпил остальное. «У него на коленях красная кастрюля, в которой картошка с паприкой. Он не ест. Он не голоден. Ему нужно пописать, поэтому он встает, обходит кухонный стол, выходит во двор и через заднюю дверь. Он возвращается. Садится. Госпожа Шмидт что-то его спрашивает? Он не отвечает. Ногами он отталкивает кастрюлю, которую поставил на пол. Он не голоден». Руки доктора всё ещё дрожали, когда он закуривал сигарету. Он вытер вспотевший лоб, затем сделал руками движения самолёта, чтобы подмышки могли дышать. Он поправил одеяло на плечах и снова склонился над дневником. «Либо я сошёл с ума, либо, по милости Божьей, сегодня утром я обнаружил, что обладаю гипнотической силой. Я обнаружил, что могу контролировать поток событий вокруг меня, используя только слова. Не то чтобы я пока имел ни малейшего представления, что делать. Или я сошёл с ума...» В этот момент он потерял уверенность. «Это всё в моём воображении», — проворчал он про себя, затем попробовал другой эксперимент. Он вытащил блокнот с заголовком KRÁNER. Он нашёл последнюю запись и лихорадочно начал писать снова. «Он лежит на своей кровати, полностью одетый. Его ботинки свисают с изножья кровати, потому что он не хочет пачкать постельное бельё. В комнате душно и жарко. На кухне миссис...

Кранер гремит посудой. Кранер зовёт её через открытую дверь. Госпожа.

Кранер что-то говорит. Кранер сердито поворачивается спиной к двери и зарывается головой в подушку. Он пытается заснуть и закрывает глаза. Он спит. Доктор нервно вздохнул, смешал ещё один напиток и тревожно оглядел комнату. Испуганный, тронутый редкими сомнениями, он снова решил: «Не может быть никаких сомнений в том, что, сосредоточившись на концептуализации, я могу, в какой-то степени, решить, что должно произойти в поместье. Потому что только то, что было концептуализировано, может произойти».

Просто на данном этапе, конечно, для меня остаётся полной загадкой, что я должен сделать, потому что…» В этот момент «колокола» снова зазвонили. У него хватило времени лишь на то, чтобы решить, что он не ослышался вчера вечером.

Он действительно слышал «звуки», но не имел возможности понять, откуда доносятся эти лязгающие звуки, потому что, едва достигнув его, они тут же растворились в вечном гуле тишины, и как только затих последний звонок, он ощутил такую пустоту в душе, что был уверен, будто потерял нечто очень ценное. В этих странных далёких звуках, как ему казалось, он слышал «забытую мелодию надежды», своего рода беспредметное ободрение, совершенно непонятные слова жизненно важного послания, из которого он понял лишь то, что «оно означает нечто хорошее и даёт направление моей, ещё не разгаданной, силе»... Он прекратил лихорадочные заметки, быстро надел пальто и сунул в карман сигареты и спички, потому что теперь чувствовал, что важнее, чем когда-либо, найти или хотя бы попытаться найти источник этого далёкого звона. Свежий воздух сначала закружил ему голову: он протер жгучие глаза, затем — чтобы не привлекать ни малейшего внимания соседей у окон — вышел через калитку, ведущую в задний сад, и, насколько это было возможно, старался спешить.

Достигнув мельницы, он на мгновение замер, потому что понятия не имел, в правильном ли направлении идёт. Он шагнул через огромные ворота мельницы и услышал визг с одного из верхних этажей. «Девушки Хоргос». Он повернулся и ушёл. Он огляделся, не зная, куда идти и что делать. Стоит ли ему обойти усадьбу и направиться к Шикам?.. Или пойти по асфальтовой дороге, ведущей к бару? Или, может быть, стоит попробовать дорогу к усадьбе Алмаши? Может быть, стоит просто остаться здесь, перед мельницей, на случай, если «колокола» снова зазвонят. Он закурил сигарету, откашлялся и, поскольку никак не мог решить, как поступить, нервно затопал ногами. Он смотрел на огромные акации, окружавшие мельницу, дрожавшие на резком ветру, и размышлял, не глупо ли было уходить вот так просто, сгоряча, не слишком ли поспешно он поступил, ведь, в конце концов, два удара колоколов разделяла целая ночь. Так почему же он ждал следующего так скоро?.. Он уже собирался развернуться и пойти домой, где его ждали тёплые одеяла до следующего раза, как вдруг снова зазвонили «колокола». Он поспешил на открытое пространство перед мельницей и, сделав это, разгадал одну загадку: «звон колоколов», казалось, доносился с другой стороны мощёной дороги («Может быть, это имение Хохмайс!..»), и дело было не только в том, что он мог определить направление, но и в том, что колокола представляли собой…

призыв к действию или, по крайней мере, поощрение, обещание; что они не были просто плодом больного воображения или заблуждением, порожденным внезапным порывом эмоций... С энтузиазмом он отправился по асфальтированной дороге, пересек ее и, не обращая внимания на грязь и лужи, направился к имению Хохмайс, его сердце «гудело от надежды, ожидания и уверенности»

. . . Он чувствовал, что «колокола» были компенсацией за невзгоды всей его жизни, за все, что судьба наслала на него, что они были достойной наградой за упорное выживание... Как только ему удастся полностью понять колокола, все пойдет хорошо: с этой силой в своих руках он сможет придать новый, еще неведомый импульс «человеческим делам». И вот он ощутил почти детскую радость, когда в дальнем конце поместья Хохмайс мельком увидел маленькую разрушенную часовню. И хотя он не знал, есть ли в часовне – она была разрушена в последнюю войну и с тех пор не подавала ни малейших признаков жизни – «колокол» или что-то ещё, он не исключал возможности, что это может быть… В конце концов, здесь уже много лет никто не ходил, разве что какой-нибудь простодушный бродяга, нуждающийся в ночлеге… Он остановился у главной двери часовни и попытался её открыть, но как он ни дергал и ни бился всем телом, дверь не поддавалась. Тогда он обошёл здание, нашёл в обрушившейся стене маленькую сгнившую боковую дверь, слегка толкнул её, и она со скрипом открылась. Он пригнулся и вошёл: паутина, пыль, грязь, вонь и тьма. От скамей почти ничего не осталось, лишь несколько обломков, чего нельзя было сказать о… алтарь, который лежал разбитым повсюду. Сквозь щели в кирпичной кладке прорастала трава. Ему показалось, что он слышит хриплое дыхание из угла у входной двери, он обернулся, подошел ближе и оказался лицом к лицу со скрюченной фигурой – бесконечно старым, крошечным, сморщенным существом, лежащим на земле, подтянув колени к подбородку, дрожащим от страха. Даже в темноте он видел свет его испуганных глаз. Как только существо поняло, что его обнаружили, оно застонало от отчаяния и бросилось в дальний угол, чтобы спастись. «Кто вы?» – спросил доктор твердым голосом, преодолев мимолетный испуг. Съевшаяся фигура не ответила, но еще глубже отпрянула в угол, готовая к прыжку. «Вы понимаете, о чем я спрашиваю?!» – потребовал доктор чуть громче. «Кто вы, чёрт возьми, такой?!»

Существо пробормотало что-то невнятное, подняло руки перед собой, защищаясь, а затем разрыдалось. Доктор разозлился. «Что ты здесь делаешь? Ты что, бродяга?» Когда гомункулус

не ответив и продолжая хныкать, доктор потерял терпение.

«Здесь есть колокол?» — крикнул он. Крошечный старичок испуганно вскочил на ноги, мгновенно перестал плакать и замахал руками. «Эл!.. эл!» — пропищал он и махнул доктору рукой, чтобы тот следовал за ним. Он открыл крошечную дверцу в нише рядом с главным порталом и указал наверх. «Эл!.. эл!» — «Боже мой!»

– пробормотал доктор. – Сумасшедший! Откуда ты сбежал, недоумок! – Существо продолжало подниматься по лестнице, оставив доктора в нескольких шагах позади, который пытался взобраться по стене на случай, если сгнившая, опасно скрипящая лестница обрушится под ним. Когда они добрались до небольшой колокольни, от которой осталась лишь одна кирпичная стена, остальные давным-давно обрушились то ли от ветра, то ли от бомбы, доктор тут же проснулся, словно от «многочасового болезненного, бессмысленного транса». Посреди открытой импровизированной конструкции висел довольно маленький колокол, подвешенный к балке, один конец которой опирался на кирпичную стену, а другой – на столб. – Как вам удалось поднять балку? – спросил доктор. Старик пристально посмотрел на него, а затем подошел к колоколу. – Э-э-э-э-э-э-э! Э-э-э-э-э-э-э-э-э-э-э! Он взвизгнул, схватил железный прут и в ужасе начал звонить в колокольчик. Доктор побледнел и прислонился к стене лестницы, чтобы удержаться на ногах. Он крикнул человеку, который всё ещё лихорадочно бил в колокольчики: «Прекратите! Прекратите немедленно!» Но это только усугубило ситуацию. «Э-э ...