— урк — ах — ко-ай! — кричал он, всё сильнее ударяя по колоколу. — Турки идут?! Лезут в жопу твоей матери, дурачок! – крикнул в ответ доктор, затем, собравшись с силами, спустился с башни, выбежал из часовни и постарался держаться как можно дальше от безумца – лишь бы не слышать ужасающий визг, который, казалось, преследовал его, словно треснувший трубный глас, всю дорогу до асфальтовой дороги. К тому времени, как он добрался до дома, уже смеркалось, и он снова занял своё место у окна. Потребовалось время, даже несколько минут, чтобы прийти в себя, чтобы руки перестали дрожать настолько, чтобы он смог поднять бутыль, смешать себе напиток и закурить сигарету. Он осушил палинку, взял дневник и попытался описать словами всё, что только что пережил. Он уставился на бумагу и написал: «Непростительная ошибка. Я принял обычный колокол за Великие Небесные Колокола. Грязный бродяга! Безумец, сбежавший из лечебницы. Я идиот!» Он укрылся одеялами, откинулся на спинку кресла.

Сел на стул и посмотрел на поле. Тихо моросил дождь. Теперь к нему вернулось самообладание. Он обдумал события первого дня, свой «момент просветления», затем достал блокнот под заголовком «Г-ЖА ХАЛИЧ». Он открыл его на странице, где заканчивались записи, и начал писать. «Она сидит на кухне. Перед ней Библия, и она тихо бормочет какой-то текст. Она поднимает взгляд. Она голодна. Она идёт в кладовую и возвращается с беконом, колбасой и хлебом. Она начинает жевать мясо и откусывает кусочек хлеба. Время от времени она переворачивает страницы Библии». Записывая эти слова, он успокоился, но, когда он вернулся к тому, что написал ранее о Шмидте, Кранер…

и госпожа ХАЛИЧ, он с разочарованием обнаружил, что всё это не так. Он встал и начал ходить по комнате, время от времени останавливаясь, чтобы подумать, а затем снова двигаясь. Он оглядел тесные стены своего жилища, и его внимание привлекла дверь. «Чёрт возьми!» — простонал он. Он достал из-под шкафа коробку с гвоздями и, держа несколько гвоздей в одной руке и молоток в другой, подошёл к двери и начал забивать гвозди с нарастающей яростью. Закончив, он спокойно вернулся в кресло, накрылся спину одеялом и смешал ещё один напиток, на этот раз, после некоторых раздумий, в пропорции «половина на половину». Он смотрел и думал, затем внезапно его глаза заблестели, и он достал новый блокнот. «Шёл дождь, когда…», — написал он, затем покачал головой и вычеркнул. «Шёл дождь, когда Футаки проснулся, и…», — попытался он снова, но решил, что и это «плохая штука». Он потёр переносицу, поправил очки, затем оперся локтями на стол и обхватил голову руками. Перед собой он увидел, словно по волшебству, уготованный ему путь, туман, наплывающий по обе стороны от него, и посреди узкой тропы – сияющий лик будущего, очертания которого несли на себе адские следы утопления. Он снова потянулся за карандашом и почувствовал, что снова на верном пути: тетрадей хватало, палинки хватало, лекарств хватало как минимум до весны, и, если только гвозди в двери не сгнили, никто его не потревожит. Осторожно, чтобы не повредить бумагу, он начал писать. «Однажды утром в конце октября, незадолго до того, как первые капли безжалостно долгих осенних дождей начали падать на потрескавшуюся и засоленную почву на западной стороне поместья (позже вонючее жёлтое море грязи сделало тропы непроходимыми, а город – слишком недоступным), Футаки проснулся от звона колоколов. Ближайшим возможным источником звука была одинокая часовня…

В четырёх километрах к юго-западу, в старом поместье Хохмайс, но там не только не было колокола, но и башня обрушилась во время войны, и с такого расстояния было слишком далеко, чтобы что-либо услышать. И в любом случае, они не казались ему далёкими, эти звонко-гулкие колокола; их торжествующий звон разносился ветром и, казалось, доносился откуда-то совсем близко («Как будто они доносятся с мельницы…»). Он оперся локтями на подушку, чтобы выглянуть в кухонное окно размером с мышиную нору, которое частично запотело, и устремил взгляд на слабо-голубое рассветное небо, но поле было неподвижным и безмолвным, омываемым лишь всё более слабым звоном колокола, и единственный свет, который можно было увидеть, – это свет, мерцающий в окне доктора, чей дом стоял далеко от других на дальней стороне, и то лишь потому, что его обитатель годами не мог спать в темноте.

Футаки затаил дыхание, потому что хотел узнать, откуда доносится шум: он не мог позволить себе пропустить ни единой случайной ноты из быстро затихающего лязга, каким бы далёким он ни был («Ты, должно быть, спишь, Футаки...»). Несмотря на хромоту, он славился лёгкой походкой и бесшумно, как кошка, проковылял по ледяному каменному полу кухни, открыл окна и высунулся («Никто не спит? Неужели никто не слышит? Неужели никого нет рядом?»). Резкий влажный порыв ветра ударил его прямо в лицо, так что ему пришлось на мгновение закрыть глаза, и, кроме крика петуха, далекого лая и яростного завывания ветра, поднявшегося всего несколько минут назад, он ничего не мог услышать, как бы ни прислушивался, кроме глухого биения собственного сердца, словно все это было лишь какой-то игрой или призрачным полусном («...Как будто кто-то там хочет меня напугать»).

Он печально смотрел на угрожающее небо, на выгоревшие остатки терзаемого саранчой лета, и вдруг увидел на ветке акации, как в видении, череду весны, лета, осени и зимы, как будто всё время было легкомысленной интермедией в гораздо более обширных пространствах вечности, блестящим фокусом, чтобы произвести что-то по видимости упорядоченное из хаоса, установить точку наблюдения, с которой случайность могла бы начать выглядеть как необходимость... и он увидел себя пригвождённым к кресту собственной колыбели и гроба, мучительно пытающимся оторвать своё тело, только в конце концов предавшимся — совершенно голым, без опознавательных знаков, раздетым до самого необходимого — на попечение людей, чьей обязанностью было омывать трупы, людей, повинующихся приказу, отданному в сухом воздухе на фоне шума палачей и живодёров, где он был вынужден

Он смотрел на человеческое существование без тени жалости, без малейшей возможности вернуться к жизни, потому что к тому времени он точно знал бы, что всю жизнь играл с мошенниками, которые крали карты и которые в конце концов лишат его даже последнего средства защиты, надежды когда-нибудь вернуться домой. Он повернул голову на восток, где когда-то процветала промышленность, а теперь остались лишь обветшалые и заброшенные здания, наблюдая, как первые лучи разбухшего красного солнца пробиваются сквозь верхние балки заброшенного фермерского дома, с которого сняли черепицу. «Мне действительно нужно принять решение. Я больше не могу здесь оставаться». Он снова зарылся под тёплое одеяло и подпер голову рукой, но не мог закрыть глаза; сначала его пугал призрачный звон колоколов, но теперь наступила угрожающая тишина: теперь могло случиться всё, что угодно, чувствовал он. Но он не пошевелил ни одним мускулом, пока окружающие его предметы, которые до сих пор просто слушали, не начали нервный разговор (скрипнул буфет, задребезжала кастрюля, фарфоровая тарелка скользнула обратно на полку), и в этот момент...

• Содержание

• Первая часть

◦ Новости об их пришествии

◦ II Мы воскресли

◦ III Чтобы знать что-то

◦ IV Работа паука I

◦ V Распутывание

◦ VI Работа паука II

• Вторая часть

◦ VI Иримиас произносит речь

◦ V. Перспектива, вид спереди

◦ IV Небесное видение? Галлюцинация?

◦ III. Перспектива, вид сзади

◦ II Ничего, кроме работы и забот

◦ 1 Круг Замыкается