в отношении неназванного персонажа, известного просто как директор, не было ничего более ясного, на самом деле, это казалось даже более неясным, если это вообще было возможно: путаница была хуже, раздражающие попытки проявить тонкость раздражали еще больше.

«Кажется, — заметил один из клерков, побледнев, качая головой и указывая на грязный клочок бумаги, чтобы его усталый коллега, сгорбившийся за пишущей машинкой, заметил, — этот недоумок совсем с ума сошел. Послушайте!» И он прочитал первое предложение. Если кто-то задумается о целесообразности прыжка с Высокий мост будет испытывать какие-либо сомнения или колебания, я советую ему подумайте о директоре: как только он рассмотрел эту нелепую цифру, он сразу поймете, что у вас просто нет другого выхода, кроме как прыгнуть!

Недоверчивые и измученные, они смотрели друг на друга, и на их лицах отражалось крайнее раздражение. Что это? Они что, хотят нас высмеять и лишить работы?! Сгорбившись за машинкой, клерк молча махнул рукой коллеге, словно говоря: «Оставь, оно того не стоит, никто ничего не может сделать, продолжай». А что касается его внешнего вида, то он выглядит как тощий, сухой… огурец, оставленный слишком долго на солнце, его интеллектуальные способности даже ниже этого Шмидта, что, конечно, о чём-то говорит ... «Давайте напишем», — предложил тот, что у пишущей машинки, — «потрёпанный, бездарный...» Его коллега раздражённо цокнул языком. «Как эти два утверждения соотносятся друг с другом?» «Откуда мне знать? Что я могу с этим поделать?» — резко ответил другой. «Это то, что он написал, а мы должны передать содержание...»

«О, хорошо», — ответил его коллега. «Я продолжу». ... он занимается своим трусость через самолесть, пустую гордость и достаточную глупость, чтобы дать У тебя сердечный приступ. Как и все уважающие себя придурки, он склонен Сентиментальность, неуклюжий пафос и т.д. и т.п. Учитывая всё это, было очевидно, что искать компромисс бессмысленно, приходилось довольствоваться половинчатыми решениями, а порой и хуже – работой, не соответствующей их призванию. Поэтому после очередного долгого обсуждения они сошлись на: «Трусливый. Чувствительный. Сексуально незрелый». После столь жестокого обращения с директором, они не могли отрицать, что их встревоженная совесть постепенно превращалась в огненную яму вины, поэтому они подошли к отделению Кранера с замиранием сердца, оба всё больше раздражаясь по мере того, как быстро летит время. Один яростно указал на часы и указал на остальную часть кабинета; другой лишь беспомощно развел руками, потому что тоже заметил общее ощущение движения, которое…

предположил, что осталось всего несколько минут официального рабочего времени. «Неужели такое возможно?» — покачал он головой. «Человек только приступает к работе, как раздаётся звонок. Не понимаю. Дни пролетают в постоянной суматохе…»

. ." И к тому времени, как они перевели раздражающую фразу, появился болван, который не вызывает в памяти ничего, кроме неряшливого быка , «бывшего кузнеца крепкого телосложения» и нашел приемлемый эквивалент для смуглого неряхи с Идиотское выражение лица, опасность для публики, все их коллеги разошлись по домам, и им пришлось принимать насмешливые прощания и знаки фальшивой признательности без слов, потому что они знали, что если они прервутся хоть на мгновение, то у них возникнет соблазн дать волю своему гневу и объявить «к чёрту всё это!» — со всеми вытекающими серьёзными последствиями. Около половины шестого, мучительно дописывая черновик главы о Кранере, они позволили себе минутный перекур. Они потянули онемевшие конечности, кряхтя, потерли ноющие плечи и молча выкурили сигареты. «Ладно, продолжим», — сказал один. «Слушай. Я почитаю». Единственный, кто представляет… Любая опасность исходит от Футаки , — начинался текст. Ничего серьёзного. Его склонность бунтовать означает лишь то, что в конце концов он с большей вероятностью обделается.

Он мог бы достичь чего-то, но не может освободиться от своего упрямого желания убеждения. Он меня забавляет, и я уверен, что мы можем рассчитывать на него больше, чем на кого-либо другого.

. . . и т. д. и т. п. «Хорошо, запишите это», — продиктовал первый клерк. «Он опасен, но полезен. Умнее остальных. Инвалид». «И это всё?» — вздохнул другой. «Напишите его имя там. Внизу. Что там написано? . .

ммм, Иримиас». «Что это было?» «Я скажу это медленно: И-ри-ми-ас. Вы что, плохо слышите?» «Мне написать это прямо как…?» «Да, именно так! А как еще это написать!» Они убрали дело в папку, затем распихали все досье по соответствующим ящикам, тщательно заперли их, а ключи повесили на доску у выхода. Молча надели пальто и закрыли за собой дверь. Внизу, у ворот, они пожали друг другу руки. «Как доберетесь домой?» На автобусе». «Хорошо. Увидимся», — сказал первый клерк. «Неплохой рабочий день, а?» — заметил другой. «Это? К черту». «Если бы они хоть раз заметили, сколько труда мы в него вложили», — проворчал первый. «Но ничего». «Ни слова благодарности», — покачал головой другой. Они снова пожали друг другу руки и расстались, а когда наконец добрались домой, обоим по прибытии задали один и тот же вопрос. «У тебя был хороший день в офисе, дорогая?» На что они ответили устало

— ибо что еще они могли сказать, дрожа в теплой комнате

— «Ничего особенного. Всё как обычно, дорогая…»

OceanofPDF.com

я

КРУГ ЗАМЫКАЕТСЯ

Доктор надел очки и потушил о подлокотник кресла сигарету, которая догорела почти до ногтей, затем, убедившись, что с усадьбой все в порядке, заглянув в щель между шторами и оконной рамой («Все нормально», — отметил он, имея в виду, что ничего не изменилось), отмерил положенное ему количество палинки и добавил в нее воды. Вопрос об уровне, вопрос, который нужно было решить к максимальному удовлетворению, требовал тщательного рассмотрения с самого его возвращения домой: баланс между водой и палинкой , какой бы сложной ни была проблема, приходилось отдавать на рассмотрение начальнику больницы, который довольно утомительно повторял свои явно преувеличенные предостережения (вроде «Если вы не воздержитесь от алкоголя и если вы радикально не сократите количество выкуриваемых сигарет, вам лучше прямо сейчас приготовиться к худшему и вызвать священника...»), поэтому после мучительной внутренней борьбы он отказался от формулы «две части спиртного, одна часть воды» и смирился с «одной частью спиртного на три части воды». Он пил медленно, по капле, и теперь, когда, несомненно, мучительный «переходный период адаптации» уже позади, он решил, что сможет привыкнуть даже к этой «адской похлебке», и, принимая во внимание, как он с отвращением выплюнул первую порцию, он мог проглотить эту дрянь без какого-либо серьёзного потрясения для организма и, как он думал, даже овладеть искусством различать разновидности этой «помои».

которые были неискупимы, и другие, которые были терпимы. Он поставил стакан на место, быстро поправил спичечный коробок, который соскользнул.

пачку сигарет, затем с некоторым удовлетворением пробежал взглядом по «боевому порядку» бутылей за креслом и решил, что теперь он готов встретить приближение зимы. Конечно, это было не «таким простым делом» два дня назад, когда его выписали из больницы.

«на свой страх и риск», и скорая помощь наконец въехала в ворота поместья, когда его постоянно усиливающаяся тревога переросла в то, что можно было бы назвать просто откровенным страхом, потому что он был почти уверен, что ему придется начинать все сначала: что он обнаружит свою комнату в беспорядке, свои вещи повсюду, и, что было важнее, в этот момент он не считал невозможным, что «совершенно бесчестная» госпожа Кранер могла воспользоваться его отсутствием, чтобы пройти по всему дому под предлогом уборки «своими грязными метлами и вонючими мокрыми тряпками», тем самым уничтожив все, на сборку чего ушли долгие годы огромной заботы, не говоря уже об изнурительной работе. Однако его опасения оказались напрасными: комната была точно такой же, какой он ее оставил три недели назад, его блокноты, карандаш, стакан, спички и сигареты лежали именно там, где им и полагалось быть, и, что еще лучше, он с огромным облегчением заметил, что, когда скорая помощь подъехала к дому, в окнах соседей не было ни одного любопытного лица, и никто из них не потревожил его, когда бригада скорой помощи, думая получить неплохие чаевые,

Он отнёс в дом сумки, полные еды, и бутыли, которые он пополнил в Мопсе. И после этого никто не осмелился нарушить его покой. Он, конечно же, не мог утешиться мыслью, что в его отсутствие с «этими идиотами» действительно случилось что-то важное, и действительно был вынужден признать, что кое-какие, пусть и весьма незначительные, улучшения всё же произошли: поместье выглядело заброшенным, не было привычной нелепой суеты, а начавшийся, как и следовало ожидать, постоянный сезонный дождь, похоже, заставлял их ютиться в своих хижинах, так что неудивительно, что никто не высовывался из дома, кроме Керекеса, которого он заметил два дня назад из окна «скорой помощи», когда тот шёл по тропинке от дома в Хоргосе к асфальтовой дороге, но и это длилось лишь краткий миг, потому что он быстро отвернулся. «Надеюсь, до весны не увижу от них ни шкуры, ни волоска», – записал он в дневнике, а затем осторожно поднял карандаш, чтобы не порвать бумагу, которая – и это он ещё раз отметил после долгого отсутствия – настолько отсырела, что её можно было порвать одним неловким движением. Особого внимания не вызывало

Тогда у него были все основания для беспокойства, ведь «высшая сила» сохранила его наблюдательный пункт нетронутым, и с пылью и сыростью ничего нельзя было поделать, поскольку он знал, что «нет смысла волноваться» по поводу неизбежного процесса разрушения. Он успокоил себя, потому что испытал определённый шок, увидев по возвращении всё в этом месте, покрытое тонким слоем недельной пыли, заметив, как тонкие нити паутины, свисавшие с карнизов для картин, более или менее сошлись на середине потолка, но он быстро взял себя в руки, сочтя подобные вещи незначительными пустяками, и поспешно отпустил санитара, который раздувался от сентиментальности в ожидании «гонорара», за который он явно собирался его поблагодарить. После ухода санитара он прошёлся по комнате и, хотя и был в довольно тревожном состоянии духа, начал отмечать «степень и характер запущенности». Он сразу же отверг мысль об уборке, назвав ее «смехотворно чрезмерной», и, более того,

«бессмысленно», поскольку было совершенно ясно, что это разрушит именно то, что могло бы привести его к более точному наблюдению; поэтому он просто вытер стол и то, что на нем лежало, встряхнул несколько одеял, а затем сразу принялся за работу, наблюдая за положением вещей по сравнению с тем, что было несколько недель назад, изучая каждый отдельный предмет — голую лампочку в потолочном светильнике, выключатель, пол, стены, разваливающийся шкаф, кучу мусора у двери — и, насколько это было возможно, старался дать точный отчет об изменениях. Он провел всю ту ночь и большую часть следующего дня, усердно работая и, за исключением нескольких коротких мгновений дремоты, позволил себе спать не больше семи часов, и то только один раз, когда он подумал, что провел тщательную инвентаризацию. Закончив, он с радостью заметил, что, несмотря на вынужденный перерыв, его сила и выносливость, казалось, не только не уменьшились, но даже немного возросли; Хотя в то же время, несомненно, его способность противостоять воздействию «чего-либо необычного» заметно ослабла, так что, хотя одеяло, как всегда, сползающее с плеча, и очки, сползающие на нос, нисколько его не беспокоили, мельчайшие изменения в окружающей обстановке теперь требовали всего его внимания, и он мог восстановить ход мыслей, лишь разобравшись с разными «досадными мелочами» и восстановив «первоначальное состояние». Именно это пренебрежение заставило его после двухдневных мучений избавиться от будильника, купленного, правда, после тщательного осмотра и долгого торга, на «секонд-хэнде».

Хранить в больнице, чтобы строго регламентировать порядок приёма прописанных ему таблеток. Он никак не мог привыкнуть к оглушительному тиканью этих часов, главным образом потому, что его руки и ноги естественным образом приспособились к адскому ритму часов, так что однажды, когда эта штуковина точно в срок издала свой ужасающий сигнал тревоги, и он обнаружил, что его голова кивает в такт этой сатанинской штуковине, он схватил её и, дрожа от ярости, выбросил во двор.

Его спокойствие тут же вернулось, и, насладившись несколькими часами почти потерянного молчания, он не мог понять, почему не решился на этот поступок раньше – вчера или позавчера. Он закурил сигарету, выпустил длинную струйку дыма, поправил сползающее с плеч одеяло, затем снова склонился над дневником и записал: «Слава богу, дождь идёт не переставая. Идеальная защита. Чувствую себя сносно, хотя всё ещё немного вяло после долгого сна. Нигде никакого движения. Дверь и окно в кабинете директора разбиты: не могу понять, почему, что случилось и почему он их не чинит». Он резко поднял голову и внимательно прислушался к тишине, а затем его внимание привлек коробок спичек, потому что на мгновение у него возникло твёрдое предчувствие, что он вот-вот соскользнёт с пачки сигарет. Он смотрел на него, затаив дыхание. Но ничего не произошло. Он смешал ещё один напиток, заткнул бутыль пробкой и долил себе стакан из кувшина со стола – кувшин он купил в Мопсе за тридцать форинтов. Сделав это, он поставил кувшин на место и опрокинул палинку . Это вызвало у него приятное головокружение: его тучное тело расслабилось под одеялом, голова склонилась набок, а глаза начали медленно закрываться, но дремота длилась недолго, потому что он не мог выдержать и минуты того ужасного сна, который тут же ему приснился: на него неслась лошадь с выпученными глазами, а он сжимал стальной прут, которым в ужасе изо всех сил бил лошадь по голове, но, сделав это, как ни старался, не мог остановиться, пока не увидел внутри треснувшего черепа хлюпающую массу мозга… Он проснулся, взял из аккуратной колонки рядом со столом блокнот с заголовком «ФУТАКИ» и продолжил свои наблюдения, записав: «Он слишком напуган, чтобы выйти из депо. Вероятно, рухнул на кровать, храпит или смотрит в потолок. Или стучит по кровати своей кривой палкой, словно дятел, высматривая жуков-предвестников смерти. Он понятия не имеет, что его действия приведут именно к тому, чего он больше всего боится. Увидимся на твоих похоронах, недоумок». Он смешал ещё один коктейль, угрюмо опрокинул его, затем принял утреннее лекарство.