Там ищут ночного сторожа — вам также предоставят комнату.

Вот тебе тысяча форинтов, чтобы развернуться. Займись ужином. Советую «Штайгервальд», он тут совсем рядом. Там есть еда.

«Спасибо. Тебе нравится идея сплюнуть?» Иримиас скривился: «Сейчас с тобой невозможно разговаривать. Собирай вещи. Будь вечером в Штайгервальде. Хорошо?» Он протянул руку. Футаки неуверенно принял её, другой рукой взял деньги, взял палку и направился к улице Чокош, оставив Иримиаса молча стоять у грузовика. «Ваш багаж!» — крикнула ему вслед Петрина из кабины, затем выскочила и помогла Футаки взвалить багаж на спину. «А он не тяжёлый?»

– спросил директор, чувствуя себя неловко, и быстро протянул руку. – Неплохо, – тихо ответил Футаки. – До встречи. Он снова отправился в путь. Иримиас, Петрина, директор и «ребёнок» недоумённо смотрели ему вслед. Но потом они вернулись в грузовик, директор – в кузов, и поехали обратно в центр города. Футаки двигался с трудом, чувствуя, что вот-вот упадёт под тяжестью своих чемоданов. Дойдя до первого перекрёстка, он сбросил их, ослабил ремни и, немного подумав, бросил один в канаву и пошёл дальше с другим. Он бесцельно бродил по улицам, время от времени опуская чемодан, чтобы отдышаться, а затем снова шёл, полный горечи.

... Если он встречал кого-нибудь, то опускал голову, потому что чувствовал, что если он посмотрит в глаза незнакомцу, то его собственное несчастье покажется ему еще большим.

В конце концов, он был безнадёжен... «И как же глуп! Каким же я был стойким, каким полным надежд вчера! А теперь посмотрите на меня! Вот я иду, спотыкаясь, по улице со сломанным носом, треснувшими зубами, с рассечённой губой, весь в грязи и крови, словно это была цена, которую мне пришлось заплатить за свою глупость... Но потом...

«Ни в чём нет справедливости… никакой справедливости…» — повторял он в непреходящей меланхолии, которая не покидала его и в тот вечер, когда он включил свет в одном из сараев здания рядом с «Золотым треугольником» и увидел своё искажённое отражение в грязном оконном стекле. Взгляд у него был отсутствующий. «Этот Футаки — самый большой идиот, которого я когда-либо встречала», — заметила Петрина, когда они ехали по улице, ведущей к центру города. «Что с ним?

Он что, подумал, что это Земля Обетованная? Что, чёрт возьми, он делает?! Ты видела, какую рожу он скорчил? С этим распухшим носом?!» «Заткнись, Петрина», — проворчал Иримиас. «Если будешь так говорить, у тебя тоже распухнет нос». «Малыш» позади них покатился со смеху: «Что случилось, Петрина, язык у тебя кот отнял?» «Я?!» — огрызнулась Петрина. «Ты думаешь, я кого-то боюсь?!» «Заткнись, Петрина», — раздражённо повторил Иримиас. «Не мямли на меня. Если хочешь что-то сказать, выкладывай».

Петрина усмехнулся и почесал затылок. «Ну, босс, если вы спрашиваете...»

Он начал осторожно. «Не то чтобы я сомневался, поверьте, но зачем нам Пайер?» Иримиас прикусил губу, сбавил скорость, пропустил старушку, перейдя дорогу, и нажал на газ. «Не лезь не в свои дела».

Он хмыкнул. «Я просто хотел бы знать. Зачем он нам нужен?..» Разъярённый Иримиас посмотрел прямо перед собой. «Мы просто делаем это!» «Я знаю, босс, но оружие и взрывчатка... серьёзно?!..» «Мы просто делаем это!» — крикнул ему Иримиас. «Ты

Неужели ты хочешь взорвать мир, а вместе с ним и нас?.. Петрина пролепетала с испуганным видом: «Ты просто хочешь избавиться от вещей, не так ли?» Иримиас не ответил. Он затормозил. Они остановились на улице Штребера. Директор спрыгнул с грузовика, помахал на прощание кабине водителя, затем твёрдым шагом пересёк дорогу и распахнул двери «Ипара». «Уже половина девятого. Что они скажут?» — подумал «ребёнок». Петрина отмахнулась от него. «Пусть катится к чёрту этот чёртов капитан! Что значит опоздать?

«Опоздал» для меня ничего не значит! Он должен быть рад, что мы его вообще видим!

Это честь, когда Петрина заходит в гости! Понял, малыш? Запомни это, потому что я больше не повторю этого!» «Ха-ха!» — издевался «малыш» и выпустил дым в лицо Петрине: «Какая шутка!» «Вбей себе в тупую голову, что шутки — это как жизнь», — важно заявила Петрина: «Что плохо начинается, то плохо и заканчивается. Всё хорошо в середине, беспокоиться нужно о конце». Иримиас молча смотрел на дорогу. Теперь, когда всё уладилось, он не чувствовал гордости. Его взгляд был тускло устремлен вперёд, лицо посерело. Он крепко сжимал руль, на виске пульсировала жила. Он видел аккуратные дома по обеим сторонам улицы. Сады.

Кривые ворота. Трубы, изрыгающие дым. Он не чувствовал ни ненависти, ни отвращения. Голова его была ясна.

II

НИЧЕГО, КРОМЕ РАБОТЫ

И ЗАБОТЫ

Документ, исправленный в восемь пятнадцать, через несколько минут был передан клеркам для подготовки черновика, и проблема казалась практически неразрешимой. Но они не выказали ни удивления, ни гнева, ни малейшего недовольства: они просто молча переглянулись, словно хотели сказать: вот видите! – последнее, несомненно, убедительное свидетельство трагически быстрого всеобщего упадка. Достаточно было одного взгляда на косые линии и шершавый почерк, чтобы понять: работа перед ними – это, несомненно, попытка невозможного, ведь им снова нужно было внести ясность, какой-то подобающий, понятный порядок в эти «удручающе грубые каракули». Непостижимо короткий срок в сочетании с отдалённой перспективой создания пригодного к использованию документа напрягали их и в то же время побуждали к героическому усилию. Только «опыт и зрелость долгих лет; годы практики, требующие уважения» объясняли, как им удавалось в один миг отвлечься от сводящего с ума шума снующих и болтающих коллег, чтобы за считанные мгновения полностью сосредоточиться на документе.

Они быстро справились с первыми предложениями, где им оставалось лишь прояснить несколько распространённых двусмысленностей, эти неуклюжие попытки тонкости, которые явно выдавали непрофессиональность, так что можно сказать, что первая часть текста довольно плавно перешла в «чистовой черновик». Хотя ещё вчера я подчеркивал несколько раз, что я считаю запись такой информации как несчастный, чтобы он увидел мою готовность — и, естественно, в качестве доказательства моей безупречной преданности делу — я готов выполнить его поручение. В своем докладе я особо отмечаю тот факт, что

Вы побудили меня быть предельно честным. В этом месте я должен отметить: что не может быть никаких сомнений относительно пригодности моей рабочей силы, и я надеюсь, чтобы убедить вас в этом завтра. Я считаю важным повторить это только потому что вы можете прочитать следующий импровизированный черновик несколькими способами не по назначению. Я особенно обращаю ваше внимание на условие, что Для того, чтобы моя работа продолжалась и имела функциональную основу, жизненно важно что только я один должен быть в контакте со своими сотрудниками, и что любой другой подход приведет к неудаче... и т.д. и т.п.... Но как только клерки добрались до части, относящейся к госпоже Шмидт, они сразу же оказались в глубочайшем затруднении, потому что не знали, как сформулировать такие вульгарные выражения, как «глупый» , «болтун» и «корова» , — как сохранить смысл этих грубых понятий, чтобы документ был верен себе, одновременно сохраняя язык их профессии. После некоторого обсуждения они остановились на «интеллектуально слабая особа женского пола, озабоченная прежде всего своей сексуальностью», но едва успели перевести дух, потому что следующим им натолкнулись на выражение «дешевая шлюха» во всей его ужасающей грубости. Из-за недостатка точности им пришлось отказаться от идей «особы женского пола с сомнительной репутацией», «женщины полусвета» и

«накрашенная женщина» и масса других эвфемизмов, которые на первый взгляд казались заманчиво привлекательными; они нетерпеливо барабанили пальцами по письменному столу, через который смотрели друг на друга, мучительно избегая взглядов друг друга, наконец, остановившись на формуле «женщина, которая предлагает свое тело свободно»,

Что было не идеально, но должно было сработать. Первая часть следующего предложения была не проще, но с удачным озарением они взяли ужасно разговорное выражение « она прыгнула в постель к Тому, Дику или Гарри», и… Если она этого не сделала, то это было делом чистой случайности, если она превратила это в относительно полезное «она была воплощением супружеской неверности». К своему искреннему удивлению, они нашли три предложения одно за другим, которые смогли напечатать в качестве официальной версии без каких-либо изменений, но после этого сразу же столкнулись с другой проблемой. Как они ни ломали голову, как ни перебирали потенциально полезные фразы, им не удалось найти ничего подходящего для навязчивого запаха компоста, который поднимался. от нее исходил запах дешевого одеколона и чего-то гниющего , и мы уже были готовы сдаться и передать работу капитану под предлогом того, что в офисе их ждет что-то срочное, когда застенчиво улыбающаяся старая машинистка принесла им чашки дымящегося черного кофе и приятного

Запах немного успокоил их. Они снова задумались, обдумывая новые варианты, и, избежав нового приступа ужаса, решили больше не мучить себя, а остановиться на «она пыталась нетрадиционными способами скрыть неприятный запах своего тела». «Ужасно, как летит время», – сказали они друг другу, наконец досказав часть, касающуюся миссис Шмидт. Другой мужчина с тревогой поглядывал на часы: верно, верно, до обеда оставалось чуть больше часа. Поэтому они решили попробовать разобраться с оставшимся в чуть более быстром темпе, что, по сути, означало лишь то, что они были склонны соглашаться на менее удовлетворительные решения гораздо охотнее, чем раньше.

«Хотя, справедливости ради стоит сказать, что результаты были такими же, далеко не безнадежными». Они с радостью отметили, что, используя новый метод, они справились с частями миссис Кранер гораздо быстрее. Этот грязный старый мешок ядовитые сплетни стали более обнадеживающими «передатчиком недостоверной информации» и фразами серьезно, кто-то должен подумать о шитье Проблемы с её губами и толстухой шлюхой были решены без особых затруднений. Особенно порадовало их то, что они могли просто взять и использовать предложения в официальной версии, и им стало легче дышать, когда они дошли до конца текста о госпоже Халич, потому что эта персона…

обвиняемый в религиозном фанатизме и некоторых специфических чертах — был охарактеризован некоторыми старыми сленговыми выражениями, которые было детской игрой для перевода. Но, увидев части, касающиеся ее мужа, Халича, отрывок, полный ужасающих непристойностей, они поняли, что величайшие трудности еще впереди, ибо всякий раз, когда они думали, что могут видеть сквозь плотную текстуру свидетельских показаний, они должны были признать, что, наконец, достигнув пределов своего объединенного таланта к переосмыслению, они снова были в полном тупике. Потому что, хотя они и могли с трудом превратить морщинистого, пропитанного алкоголем карлика в простого «пожилого алкоголика маленького роста», у них не было — стыдно или нет — никакого понятия, с чего начать с заикающегося клоуна , или совершенно свинцового , или действительно слепо неуклюжего ; И вот после долгих мучительных обсуждений они молча решили не упоминать эти термины, главным образом подозревая, что у капитана не хватит терпения прочитать весь документ, и он всё равно попадёт — как положено — в архив. Они откинулись на спинки стульев, измученные, протирая глаза, раздражённые тем, как их коллеги болтают, готовятся к обеду, делают какие-то минимальные заказы.

в своих файлах, беззаботно беседуя друг с другом, продолжая свои дела, мыли руки и через несколько минут по двое или по трое выходили через дверь, ведущую в прихожую. Они грустно вздохнули и, признав, что обед теперь будет «своего рода роскошью», достали булочки с маслом и сухое печенье и начали жевать их, продолжая работу. Но, как назло, даже это минимальное удовольствие им было отказано — еда потеряла вкус, а жевание превратилось в пытку, — потому что, когда они столкнулись с файлом Шмидта, стало ясно, что они достигли нового уровня сложности; неясность, непонятность и небрежность, осознанная или бессознательная попытка затуманить всё, с чем им приходилось разбираться, привели к тому, что, по их общему мнению, было

«пощечина их профессионализму, трудолюбию и борьбе»...

Потому что что имелось в виду, когда говорили, что нечто представляет собой нечто среднее между примитивная бесчувственность и леденящая душу пустота в бездонной яме Необузданная тьма ?! Каким преступлением против языка было это гнусное гнездо смешанных метафор?! Где же хотя бы малейший след стремления к интеллектуальной ясности и точности, столь естественной — якобы! — для человеческого духа?! К их величайшему ужасу, весь отрывок о Шмидте состоял из подобных предложений, и, более того, с этого момента почерк свидетеля, по какой-то необъяснимой причине, стал просто неразборчивым, словно писатель всё больше пьянел... Они снова были готовы сдаться и уйти в отставку, потому что «ужасно, как день за днём перед нами ставят такие невозможные вещи, и какая нам за это благодарность?!», когда — как уже однажды в тот день — восхитительный запах кофе, поданного с улыбкой, убедил их передумать. И они принялись вырезать такие фразы, как неизлечимая глупость , невнятная жалоба , непримиримая тревога, окаменевшая в густой тьме урезанного безутешное существование и прочие подобные чудовищности, пока, дойдя до конца характеристики, но всё ещё морщась от боли, они не обнаружили, что нетронутыми остались лишь несколько союзов и два сказуемых. И поскольку было совершенно безнадёжно пытаться разгадать истинное содержание того, что намеревался сказать свидетель, они предприняли небрежный шаг, сведя всю эту лихорадочную мешанину к одному здравомыслящему предложению: «Его ограниченные интеллектуальные способности и склонность съеживаться перед любым проявлением силы делают его особенно подходящим для совершения, на самом высоком уровне, рассматриваемого деяния». Отрывок