«великий человек, настоящий мужчина», как ее возлюбленный... Не было никаких границ

Хорошее настроение Халича, который был втиснут рядом с ней: ни дождь, ни ветер, ни тряска, никакой дискомфорт не могли сбить его с толку: его загрубевшие от мозолей ступни были распластаны и замерзли в ботинках, вода с крыши кабины водителя время от времени стекала ему на затылок, а сильные порывы ветра сбоку грузовика вызывали слезы, но его подбадривало не только возвращение Иримиаса, но и чистое наслаждение от путешествия, потому что, как он часто говорил в прошлом, «он никогда не мог устоять перед опьяняющим удовольствием от скорости», и вот теперь у него появился отличный шанс насладиться им, в то время как Иримиас, игнорируя все опасные выбоины и канавы на дороге, держал ногу на газу до самого пола, поэтому всякий раз, когда Халич мог открыть глаза, пусть даже совсем чуть-чуть, он был в восторге от вида проносящегося мимо с головокружительной скоростью пейзажа, и он быстро составил план, потому что это было не Слишком поздно, на самом деле это было очень подходящее время, чтобы осуществить одну из его давних желаний, и он уже искал нужные слова, чтобы убедить Иримиаса помочь ему осуществить ее, когда внезапно ему пришло в голову, что водитель обязан отказываться от возможностей, которые он — увы!

— «даровал ему старость», нашел непреодолимым... Поэтому он решил просто наслаждаться удовольствиями путешествия настолько, насколько это было возможно, чтобы позже, за дружеским бокалом, он мог вызвать в воображении каждую деталь своих будущих новых друзей, потому что простое представление этого, как он это делал до сих пор, было «ничем по сравнению с реальным опытом...»

. . . . Госпожа Халич была единственной, кто не находил ничего приятного в «этой безумной спешке», поскольку, в отличие от своего мужа, она была решительно настроена против любого рода новой глупости, и поскольку она была почти уверена, что если они продолжат в том же духе, то все сломают себе шеи, и поэтому она сжала руки, боязливо моля Доброго Господа защитить их всех и не покинуть в этот опасный час, но как бы она ни старалась убедить остальных сделать то же самое («Во имя нашего Спасителя Иисуса Христа, пожалуйста, скажите этой сумасшедшей, чтобы она хоть немного сбавила скорость!»), им было «наплевать» ни на дикую скорость, ни на ее испуганное бормотание, напротив, они, «казалось, находили удовольствие в опасности!» Кранеры, и даже директор, были по-детски воодушевлены, гордо упираясь в кузов грузовика, щурясь, словно лорды, на проносящийся мимо них бесплодный пейзаж. Всё было именно так, как они себе представляли: быстро, как ветер, на головокружительной скорости, минуя все препятствия – совершенно непобедимые! Они гордились, видя, как пейзаж исчезает в дымке, гордились тем, что смогли оставить его позади, не как жалкие нищие, а – смотрите! – с высоко поднятыми головами, полными…

Уверенность, торжествующая нота... Единственное, о чем они сожалели, проезжая мимо старого поместья и достигая дома дорожного мастера на длинном повороте, было то, что в спешке не увидели ни семью Хоргос, ни слепого Керекеса, ни хозяина, багрового от зависти... Футаки осторожно постучал по распухшему носу и счёл себя счастливчиком, что ему «удалось» без последствий, ведь он не осмелился прикоснуться к нему, пока острая боль окончательно не прошла, и он не мог понять, сломан он или нет. Он всё ещё не вполне владел собой, испытывал головокружение и лёгкую тошноту. В голове путались образы перекошенного багрового лица Шмидта и Кранера позади него, готового к прыжку, с суровым взглядом Иримиаса, взглядом, который, казалось, сжигал его. По мере того как боль в носу утихала, он постепенно начал замечать и другие травмы: он потерял часть резца, кожа на нижней губе была разорвана. Он едва слышал утешительные слова директора, раздавленного рядом с ним: «Не стоит принимать это слишком близко к сердцу. Как видишь, всё обернулось к лучшему...» – потому что в ушах звенело, а боль заставляла его вертеть головой, не зная, куда сплюнуть солёную кровь, оставшуюся во рту. Чуть легче ему стало, когда он мельком увидел заброшенную мельницу и провисшую крышу дома Халича. Но как бы он ни изворачивался, депо так и не увидел, потому что к тому времени, как он встал на место, грузовик уже проезжал мимо бара. Он бросил лукавый взгляд на присевшую фигуру Шмидта и признался себе, что, как ни странно это звучит, совершенно не испытывает к нему злости; Он хорошо знал этого человека и всегда знал, насколько он вспыльчив, поэтому, прежде чем ему пришла в голову мысль о мести, он искренне простил его и решил при первой же возможности успокоить, потому что мог предугадать его состояние. Он с некоторой грустью смотрел на проносящиеся мимо него по обеим сторонам дороги деревья, чувствуя, что, что бы ни случилось в

«усадьба» просто обязана была случиться. Шум, свист ветра и дождь, время от времени обрушивавшийся на них сбоку, в конце концов отвлекли его внимание от Шмидта и Иримиаса на какое-то время. С большим трудом он вытащил сигарету и, наклонившись вперёд и прикрыв спичку ладонью, наконец сумел её прикурить. Они уже давно оставили усадьбу и бар позади, и он прикинул, что они могут быть всего в нескольких сотнях ярдов от электрогенератора, а значит, всего в получасе езды от города. Он отметил, как гордо и восторженно

Директор и Кранер, сидевший рядом с ним, вертели головами, словно ничего не произошло, словно всё, что произошло в усадьбе, едва ли стоило бы вспоминать и могло быстро забыться. Он же, напротив, вовсе не был уверен, что появление Иримиаса решило все их проблемы. И хотя вид его, стоящего в дверях, изменил всё, пока они были в отчаянии, вся эта безумная суета, а теперь и этот странный рывок по пустынному шоссе, не были для Футаки доказательством того, что они спешат куда-то; это казалось ему скорее паническим бегом,

«слепой и неуверенный бросок в неизвестность», который был каким-то бессмысленным: они понятия не имели, что их ждёт, если, конечно, вообще когда-нибудь остановятся. Было что-то зловещее в этом непонимании планов Иримиаса: он не мог понять, почему они в такой панике стремятся покинуть усадьбу. На мгновение ему вспомнилась ужасающая картина, которую он не мог забыть все эти годы: он снова увидел себя в старом рваном пальто, опираясь на палку, голодного и бесконечно разочарованного, брежащего по асфальтовой дороге, поместье растворялось в сумерках позади, горизонт перед ним всё ещё был далёк от ясности... И вот, оцепенев от грохота грузовика, его предчувствие, казалось, сбывалось: без гроша в кармане, голодный и сломленный, он сидел в кузове грузовика, появившегося словно гром среди ясного неба, на дороге, ведущей бог знает куда, в неизвестность, и если бы они дошли до развилки, он не смог бы даже начать решать, какую дорогу выбрать, потому что был беспомощен, смирившись с тем, что его судьбу решает где-то в другом месте, шумный, дребезжащий, старый развалюха грузовика, над которым он не имел абсолютно никакого контроля. «Похоже, спасения нет», — размышлял он апатично. «Так или иначе, я в любом случае потерян.

Завтра я проснусь в незнакомой комнате, где не буду знать, что меня ждёт, и это будет так, как будто я отправился в путь один... Я разложу свои минимальные пожитки на столике у кровати, если он там есть, и вот я, смотрю в окно на закат, наблюдая, как снова меркнет свет.

. . . » Его потрясло осознание того, что его вера в Иримиаса пошатнулась в тот самый момент, когда он увидел его у входа в «усадьбу»... «Может быть, если бы он не вернулся, ещё была бы надежда... Но сейчас?» Ещё в усадьбе он почувствовал за этими словами хорошо скрытое разочарование и увидел, как Иримиас, стоя у грузовика и наблюдая за погрузкой, повесил голову и что что-то было потеряно, потеряно.

навсегда!.. Теперь всё вдруг стало ясно. У Иримиаса не было прежних сил и энергии; он окончательно утратил «свой прежний огонь»; он тоже просто заполнял время, подгоняемый привычкой; и, осознав это, Футаки понял, что речь в суде с её неуклюжими риторическими приёмами была всего лишь способом скрыть от тех, кто всё ещё верил в Иримиаса, истину: он так же беспомощен, как и они, что он больше не надеется придать смысл силе, которая душила его так же сильно, как и их, что даже он, Иримиас, не мог от неё освободиться. Нос пульсировал от боли, тошнота не проходила, и даже сигарета не помогала, поэтому он бросил её, не докурив. Они пересекли мост через «Вонючку» – застоявшуюся воду, полную водорослей и лягушачьей икры, – вода лежала совершенно неподвижно, обочина дороги становилась всё гуще зарослей акации, а вдали даже виднелись заброшенные фермерские постройки, окружённые деревьями. Дождь прекратился, но ветер дул всё сильнее, и они беспокоились, как бы багаж не сдуло с вершины горы. Пока что не было ни вида, ни звука, и, к их удивлению, они вообще никого не встретили, даже на развилке Элек на дороге, ведущей в город. «Что с этим местом?» – крикнул Кранер.

«У них бешенство?» Их успокоило, когда они увидели две фигуры в плащах, покачивающиеся, обнявшись, у входа в «Чешуйки», затем они свернули на дорогу, ведущую к главной площади, их глаза жадно впитывали низкие дома, задернутые шторы, причудливые водостоки и резные деревянные входы: это было похоже на выход из тюрьмы. К этому времени, конечно же, время просто неслось, и прежде чем они успели все это охватить, грузовик затормозил прямо посреди широкой площади перед вокзалом. «Ладно, ребята!» — крикнула Петрина из окна кабины. «Конец экскурсии!» «Подождите!» Иримиас остановил их, когда они собирались выйти, и встал с водительского места. «Только Шмидты. Потом Кранеры и Халичи. Собирайтесь! Ты, Футаки, и ты, господин...

Директор, ждите здесь!» Он повёл их твёрдым, решительным шагом, а толпа за ним с трудом тащила багаж. Они вошли в зал ожидания, сложили багаж в углу и окружили Иримиаса. «Есть время спокойно всё обсудить. Вы сильно замёрзли?» «Мы будем сегодня храпеть, как никто другой», – хихикнула миссис Кранер. «Здесь есть паб? Я бы выпил!» «Конечно, есть», – ответил Иримиас и посмотрел на часы. «Пойдёмте со мной». Зал ожидания был практически пуст, если не считать…

для железнодорожника, облокотившегося на шаткую стойку. «Шмидт!» — заговорил Иримиас, как только они осушили по стакану палинки . «Вы с женой едете в Элек». Он достал бумажник и нашёл листок бумаги, который вложил в руку Шмидта. «Там всё написано: кого искать, какая улица, какой номер дома и так далее. Скажите им, что я вас послал. Понятно?» «Ясно», — кивнул Шмидт. «Скажите им, что я зайду через несколько дней и проверю.

А пока они должны предоставить вам работу, еду и жильё. Понятно?

«Понимаю. Но кто этот человек? В чём дело?» «Этот человек — мясник», — сказал Иримиас, указывая на бумагу. «Работы там предостаточно.

Вы, госпожа Шмидт, будете у стойки, обслуживать. А вы, Шмидт, вы здесь, чтобы помогать. Надеюсь, вы справитесь. — Можете поспорить, что справимся, — с энтузиазмом ответил Шмидт. — Хорошо. Поезд прибывает, посмотрим...

И он снова посмотрел на часы: «Да, минут через двадцать». Он повернулся к Кранерам. «Вы найдёте работу в Керестуре. Я не всё записал, так что убедитесь, что всё выгравировано у вас в памяти. Человека, которого вы ищете, зовут Кальмар, Иштван Кальмар. Я не знаю названия улицы, но идите к католической церкви – она всего одна, так что вы её не пропустите – и справа от церкви есть улица… вы всё это помните? Идите по этой улице, пока не увидите справа вывеску «Женская мастерская». Там живёт Кальмар. Скажите им, что вас прислал Денчи, и обязательно запомните это, потому что они могут не помнить моего обычного имени. Скажите, что вам нужна работа, жильё и еда. Немедленно. Там, сзади, есть прачечная, где вы будете спать. Понятно?» "Понятно,"

– весело кудахтала госпожа Кранер. – Церковь, дорога справа, ищите указатель. Без проблем. – Мне нравится, – улыбнулся Иримиаш и повернулся к Халичам. – Вы двое сядете в автобус до Поштелека: остановка перед станцией на площади. В Поштелеке найдите евангелический приходской дом и найдите декана Дьивичана. Не забудете? – Дьивичана, – с энтузиазмом повторила госпожа Халич. – Верно. Скажите ему, что я вас послала. Он годами искал для меня двух человек, и я не могу представить никого лучше вас. Там много места, можете выбирать, и там же есть освящённое вино, Халич. А вы, госпожа Халич, будете убирать в церкви, готовить на троих и заниматься хозяйством. Халичи были вне себя от радости. – Как мы можем вас отблагодарить? – воскликнула госпожа Халич, и глаза её наполнились слезами. – Вы сделали для нас всё! – Идите, идите, – отмахнулся Иримиас. – У вас будет достаточно времени, чтобы быть благодарными. А теперь все вы,

Послушайте меня. Для начала, пока всё не утихло, вы получите по тысяче форинтов из общей казны. Берегите её, не тратьте зря!

Не забывай, что нас связывает! Никогда, ни на минуту, не забывай, зачем ты здесь. Ты должен внимательно наблюдать за всем в Элеке, в Постелеке и в Керестуре, потому что без этого мы никуда не придём! Через несколько дней я побываю во всех трёх местах и навещу тебя. Тогда мы подробно всё обсудим. Есть вопросы? Кранер прочистил горло: «Думаю, мы всё понимаем. Но могу ли я формально… я имею в виду… другими словами…»

. . мы хотели бы поблагодарить вас за . . . все, что вы сделали . . . для нас с тех пор . . .

.» Иримиас поднял руку. «Нет, друзья. Никакой благодарности. Это мой долг. А теперь, — он встал, — нам пора расстаться. У меня тысяча дел…»

. Важные переговоры... ” Халич, глубоко тронутый, подскочил и пожал ему руку. “Береги себя”, – пробормотал он. “Ты же знаешь, мы заботимся о тебе! Ты нам нужен крепким и бодрым!” “Не беспокойся обо мне”, – улыбнулся Иримиас, направляясь к выходу. “Береги себя и не забывай: постоянная бдительность!” Он шагнул через двери вокзала, подошел к грузовику и жестом показал директору: “Слушай! Мы высадим тебя на улице Стребера. Иди и садись в „Ипар“, а я вернусь за тобой примерно через час. Тогда и поговорим подробнее. Где Футаки?” – ответил Футаки, выходя с другой стороны машины. “Ты...” Футаки поднял руку. “Не беспокойся обо мне.” Иримиас выглядел потрясенным. “Что с тобой?” «Со мной? Абсолютно ничего. Но я знаю, куда идти. Кто-нибудь обязательно предложит мне работу ночным сторожем», — раздражённо сказал Иримиас. «Ты всегда такой упрямый. Есть места получше, но ладно, делай что хочешь. Поезжай в Надьроманварош, старый румынский квартал, и там рядом с Золотым треугольником — знаешь, где это? — есть здание.