Госпожа Шмидт сидела, съежившись в углу, в ужасе. Халич сглотнул, потому что смутно представлял себе, что может произойти, и еле слышно пробормотал: «Это ужасно… что даже в такое время… вот так… то есть, друг друга…!» Директор встал. «Господа», – обратился он к Кранеру, пытаясь его успокоить: «Что всё это значит?! Это не выход! Подумай хорошенько и…» «Заткнись, осёл!» – прошипел на него Кранер, и, увидев его угрожающий взгляд, директор быстро сел. «Ну что, друг?»

Шмидт уныло спросил, стоя спиной к Футаки и глядя на тропинку. «Две минуты уже прошли?» Футаки поднял голову и обхватил колени. «Скажи мне, в чём смысл этого представления? Ты правда думаешь, что я могу что-то с этим поделать?» Шмидт покраснел как свёкла. «И кто же меня убедил в баре? А?» — и медленно двинулся к Футаки: «Кто всё время говорил мне, что я должен быть осторожен, потому что то, это и то будет в порядке вещей, а?»

«Ты что, с ума сошёл, приятель?» — ответил Футаки, повысив голос и начав нервно дергаться. «Ты что, с ума сошёл?» Но Шмидт уже стоял перед ним, и он не мог встать. «Верни мне мои деньги».

Шмидт прорычал, его глаза расширились и налились кровью. «Ты слышал, что я сказал!?

Верните мне мои деньги!» Футаки прижался спиной к стене.

«Нечего просить у меня денег! Опомнитесь!»

Шмидт закрыл глаза. «В последний раз прошу тебя, отдай мои деньги!» «Слушайте все», – крикнул Футаки. «Уберите его от меня, он совсем съехал!» – но не смог договорить, потому что Шмидт со всей силы пнул его в лицо. Голова Футаки откинулась назад, и на секунду он застыл совершенно неподвижно, кровь хлынула из носа, а затем медленно сполз набок. К этому времени женщины, Халич и директор подскочили, заломили Шмидту руку за спину, а затем с большим трудом, не без ожесточенной борьбы, оттащили его прочь. Кранер нервно ухмыльнулся в прихожей, скрестив руки, и двинулся к Шмидту. Госпожа Шмидт, госпожа Кранер и госпожа Халич кричали и суетились в ужасе вокруг потерявшего сознание Футаки, пока госпожа Шмидт не взяла себя в руки, не схватила тряпку, не выбежала на террасу, не обмакнула её в лужу и не вернулась. Она опустилась на колени рядом с Футаки и начала вытирать ему лицо, а затем повернулась к плачущей госпоже Халич и закричала:

«Вместо того, чтобы реветь, ты мог бы сделать что-нибудь полезное, например, принести другую тряпку, побольше, чтобы вытереть кровь!» ... Футаки медленно приходил в себя и открыл глаза, чтобы тупо посмотреть сначала на небо, затем на

Тревожное лицо госпожи Шмидт, когда она наклонилась к нему. Почувствовав острую боль, он попытался сесть. «Ради всего святого, ничего не делайте, просто лежите спокойно!» — сказала госпожа.

Кранер крикнул на него. «Ты всё ещё истекаешь кровью!» Они снова уложили его на одеяло, и миссис Кранер пыталась смыть кровь с его одежды, пока миссис Халич стояла на коленях рядом с Футаки, тихо молясь. «Уберите от меня эту ведьму!» — простонал Футаки. «Я всё ещё жив…» Шмидт задыхался в другом углу, явно растерянный, прижимая кулаки к паху, словно это был единственный способ удержаться от движения. «Правда!» — покачал головой директор, стоя рядом с Халичем спиной к Шмидту, чтобы преградить ему путь на случай, если тот снова попытается напасть на Футаки. «Правда, я не могу поверить своим глазам! Ты же взрослый мужчина! О чём ты думаешь? Ты просто идёшь и нападаешь на кого-то? Знаешь, как я это называю? Я называю это издевательством, вот как я это называю!» «Оставь меня в покое», — ответил Шмидт сквозь стиснутые зубы. «Всё верно!» — сказал Кранер, подходя ближе. — «Это не имеет к тебе никакого отношения! Почему ты так упорно суёшь свой нос всюду? В любом случае, клоун этого заслужил!..» «Заткнись, подонок!» — огрызнулся директор: «Ты... ты сам его к этому подтолкнул! Думаешь, я не слышу? Лучше помолчи!»

«Я предлагаю тебе, приятель…» — прошипел Кранер, мрачно глядя на директора, — «я предлагаю тебе убираться отсюда, пока всё в порядке!.. Я не советую тебе затевать ссору с…» В этот момент раздался звучный, строгий, уверенный в себе голос: «Что здесь происходит?!» Все обернулись к порогу. Пани Халич испуганно вскрикнула, Шмидт вскочил на ноги, а Кранер невольно отступил назад.

Иримиас стоял там. Его серый плащ был застёгнут до подбородка, шляпа была надвинута на самые низкие брови. Он засунул руки глубоко в карманы и пронзительно оглядел местность. В губах у него торчала сигарета.

Наступила гробовая тишина. Даже Футаки сел, затем попытался встать, слегка покачиваясь, но спрятал тряпку за спиной. Из носа у него всё ещё текла кровь.

Госпожа Халич в изумлении перекрестилась, а затем быстро опустила руки, потому что Халич жестом махнула ей, чтобы она немедленно прекратила. «Я спросил, что происходит?» — угрожающе повторил Иримиас. Он выплюнул сигарету и сунул новую в уголок рта. Поместье стояло перед ним, опустив головы. «Мы думали, вы не приедете…» Госпожа Кранер дрогнула и натянуто улыбнулась. Иримиас посмотрел на часы и сердито постучал по стеклу. «Они показывают шесть сорок три. Часы точные». Едва

Госпожа Кранер ответила внятно: «Да, но... но вы сказали, что придете ночью

…» Иримиас нахмурился. «Ты что, меня за таксиста принимаешь? Я пашу на вас как проклятый, не сплю по три дня, часами хожу под дождём, мечусь с одной встречи на другую, преодолевая всевозможные препятствия, а ты… ?!» Он шагнул к ним, взглянул на их импровизированные лежанки и остановился перед Футаки. «Что с тобой случилось?»

Футаки повесил голову от стыда. «У меня кровь из носа пошла». «Вижу. Но как?» Футаки ничего не ответил. «Послушайте…» Иримиас вздохнул, «это не то, чего я ожидал от вас, друзья. Ни от кого из вас!» — продолжил он, поворачиваясь к остальным. «Если вы так начинаете, что вы собираетесь делать дальше? Убивать друг друга? Заткнитесь…» — отмахнулся он от Кранера, который хотел что-то сказать. «Меня не интересуют подробности! Я уже достаточно насмотрелся. Это печально, скажу я вам, чертовски печально!» Он расхаживал перед ними с серьезным лицом, а затем, вернувшись на свое прежнее место у входа, снова повернулся к ним.

«Послушайте, я понятия не имею, что именно здесь произошло. И знать не хочу, потому что время слишком драгоценно, чтобы тратить его на такие пустяки.

Но я не забуду. И меньше всего тебя, Футаки, мой друг, я не забуду.

Но на этот раз я прощу его, при одном условии — что это никогда больше не повторится! Понятно?!» Он подождал немного, провёл рукой по лбу и с озабоченным выражением лица продолжил: «Ладно, давайте к делу!» Он глубоко затянулся крошечным окурком сигареты, затем бросил его и растоптал. «У меня есть важные новости». Они словно только что вышли из какого-то злого плена. Они мгновенно протрезвели, но просто не могли понять, что с ними произошло за последние несколько часов: какая демоническая сила овладела ими, подавляя все здравые и рациональные порывы? Что заставило их потерять голову и наброситься друг на друга, «как грязные свиньи, когда пойло поздно»?

Что позволяло таким людям, как они, – людям, которым наконец-то удалось выбраться из многолетней, казалось бы, безнадежной безысходности и вдохнуть головокружительный воздух свободы, – метаться в бессмысленном отчаянии, словно заключенные в клетке, до такой степени, что даже зрение затуманилось? Как объяснить, что они «видели» только разрушенный, вонючий, заброшенный вид своего будущего дома и совершенно потеряли из виду обещание, что «то, что пало, восстанет вновь»! Это было словно пробуждение от кошмара. Они смиренно окружили Иримиаса, более…

стыд, а не облегчение, потому что в своем непростительном нетерпении они все усомнились в единственном человеке, который мог их спасти, в человеке, который, пусть даже и задержался на несколько часов, все-таки сдержал свое обещание, и которому они имели все основания быть благодарными; и мучительное чувство стыда только усиливалось от осознания того, что он не имел ни малейшего представления о том, насколько они сомневались в нем и упоминали его имя всуе, обвиняя его во всевозможных преступлениях, того, кто «рисковал своей жизнью» ради них и кто теперь стоял среди них как живое доказательство лживости их утверждений. И вот, с этим дополнительным грузом на совести, они слушали его с еще большей и непоколебимой уверенностью и с энтузиазмом кивали, даже прежде чем поняли, о чем он говорит, особенно Кранер и Шмидт, которые были особенно осведомлены о тяжести своих грехов, хотя «изменившиеся, менее благоприятные обстоятельства», о которых теперь говорил Иримиас, вполне могли испортить им настроение, поскольку оказалось, что «наши планы относительно мызы Алмаши должны быть приостановлены на неопределенный срок», потому что определенные группы «не приняли» проект с «пока неясной целью», реализуемый здесь, и возражали, в частности, как они узнали от Иримиаса, против значительного расстояния между мызой и городом, из-за которого добраться до «мызы» для них было практически нецелесообразно, что, в свою очередь, снижало перспективу регулярных проверок до уровня ниже необходимого минимума.

. . «Учитывая эту ситуацию, — продолжал Иримиас, немного вспотев, но по-прежнему звучно, — единственная возможность довести наши планы до успешного завершения, единственно возможный путь вперед — это рассредоточение по разным частям страны, пока эти господа окончательно не потеряют нас из виду, и тогда мы сможем вернуться сюда и приступить к реализации наших первоначальных целей». . .

Они признали свою «особую важность в системе вещей»

с растущим чувством гордости, особенно ценя свою привилегию считаться «избранными», и одновременно ценя признание их качеств стойкости, трудолюбия и растущей бдительности, которые, по-видимому, считались совершенно необходимыми. И если некоторые аспекты плана были им непонятны (особенно фразы вроде «наша цель указывает на нечто, выходящее за её пределы»), им сразу же становилось ясно, что их расселение – всего лишь «стратегический ход», и что даже если им какое-то время придётся отстраниться друг от друга, они будут продолжать поддерживать оживлённую, непрерывную связь с Иримиасом… «Не то чтобы кто-то подумал»,

Мастер повысил голос: «Мы можем просто сидеть и ждать, пока все изменится».

Они отметили с удивлением, которое быстро прошло, что их задача состояла в непрестанном, бдительном наблюдении за своим непосредственным окружением, то есть они должны были строго записывать все мнения, слухи и события, которые «с точки зрения нашего соглашения могли бы иметь первостепенное значение», и что все они должны были развить необходимое умение различать благоприятные и неблагоприятные знаки, или, выражаясь простым языком,

«знать хорошее от плохого», потому что он — Иримиас — искренне надеялся, что никто всерьез не сочтет возможным сделать хотя бы шаг вперед по пути, который он им так кропотливо и подробно раскрыл, без этого.

. . Поэтому, когда Шмидт спросил: «А на что мы будем жить в это время?»

и Иримиас заверил их: «Расслабьтесь, все, расслабьтесь: все спланировано, все продумано, у всех будет работа, и на первых порах вы сможете получить основные средства для выживания из совместных накоплений», последние следы утренней паники исчезли в один миг, и им оставалось только собрать свои вещи и отвезти их в конец тропы, где на асфальтовой дороге их ждал работающий на холостом ходу грузовик... Итак, они снова лихорадочно собрались и, постояв немного, начали болтать друг с другом, как ни в чем не бывало. Лучший пример подавал Халич, который с сумкой или чемоданом в руке следовал то за медвежьим Кранером, то за шагающей, мужественной фигурой своей жены, крадущейся за ними, словно обезьяна, подражая им, и который, закончив собирать вещи, нес багаж неуверенно покачивающегося Футаки к дороге, говоря лишь, что «друг познается в беде...» К тому времени, как им удалось спустить все вещи на обочину, «парню» удалось развернуть грузовик (Иримиас, после долгих уговоров, смягчился и позволил ему сесть за руль), так что после этого им оставалось только бросить короткий молчаливый прощальный взгляд на «усадьбу», которая должна была стать их будущим, и занять свои места в открытом грузовике. «Итак, дорогие мои попутчики, — Петрина просунула голову в пассажирское окно. — Пожалуйста, устройтесь так, чтобы это головокружительно быстрое чудо транспорта доставило нас к месту назначения хотя бы за два часа! Застегните пальто, наденьте капюшоны и шапки, держитесь крепче и смело поворачивайтесь спиной к великой надежде вашего будущего, потому что иначе вы получите в лицо всю мощь этого грязного дождя».

. . "Багаж занимал добрую половину открытого грузовика, так что единственный способ

Все они смогли уместиться, лишь прижавшись друг к другу в два ряда, и неудивительно, что, когда Иримиас тронул мотор, а грузовик задрожал и тронулся обратно в город, они почувствовали тот же энтузиазм от тепла «неразрывной связи между ними», который смягчил их памятное путешествие накануне. Кранер и Шмидт особенно громко заявляли о своей решимости никогда больше не давать волю идиотской ярости и заявляли, что если в будущем возникнут какие-либо разногласия, они будут первыми, кто немедленно их пресечет. Шмидт, который пытался посреди всей этой веселой болтовни подать Футаки знак, что «он глубоко сожалеет о содеянном» (отчасти потому, что он каким-то образом не смог

«столкнулся с ним» по дороге, но отчасти потому, что ему не хватило смелости) — только сейчас решил предложить ему «хотя бы сигарету», но оказался зажат между Халичем и госпожой Кранер, которые были непреклонны. «Ничего страшного, — успокаивал он себя, — я займусь этим, когда выберемся из этой проклятой развалины… нельзя же нам расставаться в таком гневе!» Госпожа.

Лицо Шмидт пылало, глаза сверкали, когда она смотрела на быстро удаляющуюся усадьбу, это огромное здание, покрытое сорняками и буйным плющом, с четырьмя жалкими башнями, тянущимися по углам, в то время как мощёная дорога, вздымающаяся гребнями холмов позади них, исчезала в бесконечности, и облегчение от возвращения её «любимого» так взволновало её, что она не замечала ветра и дождя, хлещущих ей в лицо, хотя у неё не было никакой защиты от них, как бы она ни натягивала капюшон на голову, потому что в этой огромной, запутанной свалке она оказалась в конце заднего ряда. Не могло быть никаких сомнений, и она их не чувствовала; ничто теперь не могло поколебать её веру в Иримиаса. Всё было не так, как прежде, потому что здесь, в кузове мчащегося грузовика, она понимала своё будущее: что она будет следовать за ним, как странная, призрачная тень, то как его возлюбленная, то как его служанка, в абсолютной нищете, если потребуется, и так она будет возрождаться снова и снова; она изучит каждое его движение, тайный смысл каждой отдельной модуляции его голоса, будет толковать его сны, и если — не дай Бог! — с ним случится что-нибудь плохое, она будет на коленях, куда он преклонит голову... И она научится быть терпеливой и ждать, готовиться к любым испытаниям, и если судьба распорядится так, что Иримиас однажды покинет ее навсегда — ибо что еще ему остается делать? — она проведет свои оставшиеся дни тихо, свяжет свой саван и сойдет в могилу с гордостью, зная, что когда-то ей было дано иметь