«Ты ослышался», – поправил его хозяин: «Завтра». Дверь открылась, и «малыш» вбежал. «Сейчас будет», – объявил он и откинулся на спинку стула. «Молодец, сынок. Выпей ещё шпритцера. И скажи, чтобы сварил нам фасолевого супа». «Со свиными ножками», – добавила Петрина с усмешкой. Через несколько минут вошёл крепкого телосложения, толстый, седовласый мужчина с зонтиком в руке. Должно быть, он собирался спать, потому что даже не оделся как следует, а просто накинул пальто поверх пижамы и обул тапочки из искусственного меха. «Слышал, ты вернулся в город, оруженосец», – сонно сказал он и осторожно опустился на стул рядом с Иримиасом. «Я бы не отказался, если бы ты попытался пожать мне руку». Иримиас печально смотрел в пространство, но при словах Пайера вскочил смирно и довольно улыбнулся. «Моё глубочайшее почтение. Надеюсь, я не разбудил вас от вашего сна». Улыбка не угасла на губах Иримиаса. Он скрестил ноги, откинулся назад и медленно выпустил дым. «Давайте перейдём к делу». «Не пугайте меня сразу», — незнакомец поднял руку, но говорил уверенно. «Давайте, попросите меня о чём-нибудь, что…

Вы вытащили меня из постели». «Что будете пить?» «Нет, не спрашивайте, что я хочу пить. У них здесь этого нет. Я буду палинку со сливой ». Он слушал Иримиаса, закрыв глаза, словно спал, и только снова поднял руку, чтобы задать вопрос, когда хозяин принес палинку , и он разом опрокинул ее обратно. «Подождите минутку! Куда спешить? Меня не представили вашим уважаемым коллегам...» Петрина вскочил на ноги. «Петрина, к вашим услугам. Я Петрина». «Малыш» не двинулся с места. «Хоргос». Пайер поднял опущенные веки. «Воспитанный молодой человек», — сказал он и многозначительно посмотрел на Иримиаса. «У него блестящее будущее». «Я рад, что мои помощники постепенно завоевывают вашу симпатию, мистер Банг-банг». Пайер поднял голову, словно защищаясь. «Избавь меня от прозвищ. Я не помешан на оружии, как ты, наверное, знаешь. Я просто торгую оружием. Давай останемся Пайером». «Ладно», — улыбнулся Иримиас и потушил сигарету под столом. «Ситуация такова. Я был бы очень благодарен за определённое... сырьё. Чем больше, тем лучше». Пайер закрыл глаза. «Это чисто гипотетическое предположение или ты готов подкрепить его определённой цифрой, которая могла бы помочь мне снести унижение просто быть живым?» «Подтверждён, конечно». Гость кивнул в знак согласия. «Могу лишь повторить, что как деловой партнёр ты — истинный джентльмен. Жаль, что воспитанных людей твоей профессии становится всё меньше». «Не присоединишься ли ты к нам на ужин?» Иримиас спросил с той же неутомимой улыбкой, когда Штейгервальд появился у стола с тарелками фасолевого супа. «Что вы можете предложить?» «Ничего», — проворчал хозяин. «Вы хотите сказать, что всё, что вы нам приносите, несъедобно?»

— спросил Пайер усталым голосом. — Хорошо. — В таком случае мне ничего не достанется.

Он встал, слегка поклонился и особым образом кивнул «мальчику». «Господа, к вашим услугам. Подробности обсудим позже, если я правильно вас понял». Иримиас тоже встал и протянул руку. «В самом деле. Загляну к вам на выходных. Спите спокойно». «Послушайте, прошло ровно двадцать шесть лет с тех пор, как я в последний раз спал пять с половиной часов без пробуждения: с тех пор я ворочаюсь с боку на бок, то сплю, то бодрствую. Но всё равно спасибо».

Он еще раз поклонился, затем медленными шагами и с сонным видом покинул бар.

После ужина Штейгервальд, не переставая ворчать, приготовил им постели в углу и, собираясь оставить их одних, раздраженно ткнул локтем неработающий телевизор. «У тебя случайно нет Библии?» — окликнула его Петрина. Штейгервальд замедлил шаг, остановился.

И повернулась к нему. «Библия? Зачем она тебе?» «Я решила немного почитать перед сном. Знаешь, это всегда на меня успокаивает». «Как ты вообще можешь такое говорить, не краснея!»

Иримиас пробормотал: «Ты был ребенком, когда последний раз читал книгу, да и то только картинки смотрел...» «Не слушай его!» — возмутилась Петрина, сделав обиженное лицо. «Он просто завидует, вот и все».

Штейгервальд почесал затылок. «У меня тут только несколько приличных детективных историй. Хочешь, я тебе одну принесу?» «Не дай бог!» — воскликнула Петрина.

«Это никуда не годится!» Штейгервальд кисло посмотрел на него и исчез за дверью во двор. «Этот Штейгервальд, какой же он мерзкий ублюдок…

— пробормотала Петрина. — Клянусь, голодные медведи, которых я встречаю в самых страшных кошмарах, дружелюбнее его. Иримиас лёг на приготовленное для него место и укрылся одеялом. — Может быть. Но он нас всех переживёт. «Малыш» выключил свет, и они затихли. Какое-то время было слышно лишь бормотание Петрины, пытавшейся вспомнить слова молитвы, которую он слышал от бабушки.

Наш отец... гм, наш отец.

какое там искусство, искусство, искусство в небе, э-э,

на небесах будем славить, э... да святится Господь наш Иисус Христос,

нет... пусть хвалят... нет, хвалить будем лучше пусть они прославляют имя Твое,

и дайте нам это... я имею в виду,

пусть все будет согласно, э-э,

что хочешь... в земле как

это на земле... на небе...

или в аду, аминь...

III

ПЕРСПЕКТИВА,

КАК ВИДНО СЗАДИ

Тихо, беспрерывно, лил дождь, и безутешный ветер, то затихая, то воскресая навсегда, так легко колыхал неподвижные поверхности луж, что не мог потревожить нежную мёртвую кожу, покрывавшую их за ночь, и вместо того, чтобы вернуть усталый блеск предыдущего дня, они всё больше и безжалостнее впитывали свет, медленно струившийся с востока. Стволы деревьев, изредка поскрипывающие ветви, липкие, гноящиеся сорняки и даже «усадьба» – всё было окутано изысканной, но склизкой дымкой, словно неуловимые агенты тьмы отметили их всех, чтобы следующей ночью продолжить свою разрушительную, непрекращающуюся разрушительную работу. Когда высоко над сплошными слоями облаков луна незаметно спускалась по западному горизонту, и они, моргая, вглядывались в зияющую дыру, которая когда-то была главным входом, или сквозь высокие оконные проемы в застывший свет, они постепенно поняли, что что-то изменилось, что-то было не совсем там, где было до рассвета, и, поняв это, они быстро осознали, что то, чего они втайне больше всего боялись, действительно произошло: что мечты, которые гнали их вперед накануне, закончились, и настало время горького пробуждения... Их первое чувство замешательства сменилось испуганным осознанием того, как глупо было броситься в «дело»; их отъезд был результатом не трезвого расчета, а злого порыва, и что, поскольку они, по сути, сожгли за собой мосты, теперь нет никакой возможности принять разумное решение и вернуться домой. Рассвет, самый жалкий час: их онемевшие конечности все еще болели, и вот они, дрожащие от холода, их губы почти...

Синие, зловонные и голодные, с трудом поднимаясь на ноги среди обломков своего имущества, вынужденные признать, что «усадьба», ещё вчера казавшаяся воплощением их мечтаний, сегодня – в этом безжалостном свете – превратилась в холодную, безжалостную тюрьму. Ворча и всё более озлобляясь, они бродили по опустевшим коридорам умирающего здания, мрачно и хаотично исследуя разобранные части ржавых механизмов, и в гробовой тишине в них росло подозрение, что их заманили в ловушку, что все они – наивные жертвы низменного заговора, цель которого – бросить их туда, бездомных, обманутых, ограбленных и униженных.

Миссис Шмидт первой на рассвете вернулась к жалкой перспективе их импровизированных постелей; дрожа, она села на грубые тюки с их вещами и разочарованно смотрела на становящийся ярче свет. Подведенные «ним» румяна размазались по её опухшему лицу, губы скривились от горечи, горло пересохло, желудок болел, и она чувствовала себя настолько слабой, что даже не могла заняться своими взъерошенными волосами и мятой одеждой. Потому что всё было напрасно: воспоминаний о нескольких волшебных часах, проведённых с «ним», было недостаточно, чтобы унять её страх…

особенно теперь, когда стало ясно, что Иримиас просто нарушил свое обещание — что теперь все потеряно... Это было нелегко, но что еще оставалось делать: она пыталась смириться с тем, что Иримиас («... пока это дело окончательно не закроется...») не заберет ее, и что ее мечту выпутаться из «грязных лап» Шмидта и покинуть эту «вонючую дыру» придется отложить на месяцы, может быть, годы («Боже мой, годы! Еще годы!»), но ужасная мысль о том, что даже это может быть ложью, что он сейчас где-то далеко, за полями, в поисках новых побед, заставляла ее сжимать кулаки. Правда, если вспомнить те ночи, когда она отдавалась Иримиасу в глубине кладовой, то приходилось признать, что даже сейчас, в этот самый ужасный час, это не было разочарованием: эти великолепные мгновения, эти мгновения необыкновенно блаженного удовлетворения должны были компенсировать всё остальное; только «преданная любовь» и сокрушение и осквернение её «чистой, жгучей страсти» не могли быть прощены никогда! В конце концов, чего можно было ожидать, когда, несмотря на слова, сказанные втайне в момент прощания («До рассвета, конечно!..»), наконец стало ясно, что всё – «грязная ложь»!.. Без надежды, но всё ещё с упрямым желанием, она смотрела на дождь сквозь огромную щель, где находился главный вход.

Она была… и сердце её сжалось, всё тело согнулось, а спутанные волосы упали вперёд, закрывая измученное лицо. Но как бы она ни пыталась сосредоточиться на жажде мести, а не на мучительной печали смирения, она всё слышала нежный шепот Иримиаса; она всё видела его высокое, широкое, требующее уважения, крепкое тело; волевой, уверенный изгиб его носа, суженные мягкие губы, неотразимый блеск его глаз, и снова и снова она чувствовала, как его нежные пальцы полусознательно играют с её волосами, тепло его ладоней на её груди и бёдрах, и каждый раз, услышав малейший шорох, она представляла себе, что это он, поэтому – когда остальные вернулись, и она увидела на их лицах то же горькое, траурное выражение, что и на своём…

Последние слабые преграды ее гордого сопротивления были сметены отчаянием.

«Что будет со мной без него?! . . . Ради Бога... оставьте меня, если вы должны, но... но не сейчас! Пока нет! . . . Не сейчас! . . .

Еще час!.. Минуту!.. Какое мне дело, что он с ними делает, но...

. . Я! Не мне! . . . Хотя бы заставь его позволить мне стать его любовницей!

Его служанка!.. Его слуга! Какое мне дело! Пусть он пинает меня, бьет меня, как собаку, только... один раз, пусть вернется только один раз!..

Они сидели у стены, подавленные, со скромными упакованными обедами на коленях, жевая в холодном сквозняке всё более яркого рассвета. Снаружи, мохнатая груда, когда-то составлявшая колокольню часовни справа от

«усадьба» — тогда в ней ещё висели колокола — громко скрипнула, и изнутри донесся приглушённый грохот, словно рухнул ещё один этаж... Теперь сомнений не осталось, пришлось признать, что больше нет смысла здесь задерживаться, раз Иримиас обещал прийти.

«до рассвета» и почти наступил рассвет. Но никто из них не осмелился нарушить молчание или произнести подобающие серьёзные слова: «Нас полностью обманули», потому что было невероятно трудно смотреть на

«нашего спасителя Иримиаса» как «грязного лжеца» и «подлого вора», не говоря уже о том, что произошедшее всё ещё оставалось загадкой… Что, если его задержало что-то непредвиденное?… Может быть, он опоздал из-за плохих дорог, из-за дождя или потому что… Кранер встал, подошёл к воротам, прислонился к сырой стене, закурил и нервно оглядел тропинку, ведущую вниз от асфальтированной дороги, прежде чем яростно вскочить и провести рукой по воздуху. Он откинулся на спинку места и заговорил неожиданно дрожащим голосом: «Послушай… у меня такое чувство… что…

Нас обманули!..» Услышав это, даже те, кто до этого тупо смотрел в пространство, опустили глаза. «Говорю вам, нас обманули!»

Кранер повторил, повышая голос. Никто по-прежнему не двигался, и его резкие слова угрожающе разносились в испуганной тишине. «Что с вами, вы что, оглохли?» – закричал Кранер, совершенно вне себя, и вскочил на ноги. «Нечего сказать? Ни слова?!» «Я же говорил!» – воскликнул Шмидт с мрачным выражением лица. «Я же говорил вам с самого начала!» Губы его дрожали, и он обвиняюще ткнул пальцем в Футаки. «Он обещал, – продолжал Кранер, – он обещал построить новый Эдем! Вот! Посмотрите хорошенько! Вот наш Эдем! Вот до чего мы докатились, проклятый негодяй! Он заманил нас сюда, в эту пустошь, пока мы…! Грёбаные овцы!..

«А он, — подхватил нить Шмидт, — радостно удирает в противоположном направлении! Кто знает, где он сейчас? Мы можем искать его всю оставшуюся жизнь!..» «И кто знает, в каком баре он просаживает наши деньги?!» «Целый год работы!» — продолжал Шмидт дрожащим голосом. «Целый год жалкой экономии и скупости! Я снова там, где был, без гроша!» Кранер начал расхаживать взад и вперед, как зверь в клетке, сжав кулаки, изредка размахивая ими в воздухе. «Но он пожалеет об этом! Он чертовски пожалеет, ублюдок! Кранер не тот человек, который оставит такое без внимания! Я найду его, даже если мне придется заглянуть в каждый угол и щель! И клянусь, я задушу его голыми руками. Вот этими!» Он поднял руки. Футаки нервно поднял руку. «Не так быстро!

Не торопись с этой угрозой! А вдруг он появится через пару минут!

И куда тебе вся эта тирада? А?!! Шмидт вскочил на ноги. «Ты рот открыл?! Ты хоть слово сказал?! Куда нам это приведет?! Это тебя я должен благодарить за то, что меня ограбили! Кого же, как не тебя?!» Кранер подошел к Футаки и посмотрел ему прямо в глаза. «Подожди!» — сказал Футаки и глубоко вздохнул. «Ладно! Подождем две минуты! Целых две минуты! А потом посмотрим… что будет, то будет!» Кранер потянул Шмидта за собой, и они встали вместе на пороге главного входа. Кранер расставил ноги и покачивался взад-вперед. «Ну! Теперь мы готовы! А вот и он, только что идет», — издевался Шмидт, поворачиваясь к Футаки. «Слышишь?! Вот и твой спаситель! Бедный ублюдок!» «Заткнись!» Кранер прервал его и сжал руку Шмидта. «Давайте подождем целых две минуты! А потом посмотрим, что он скажет, он и его длинный язык!» Футаки опустил голову на колени. Воцарилась гробовая тишина.