Может быть». Внезапно всё снова стихло. Оставалось лишь гудение, возможно, чуть громче. Труп снова начал подниматься, и примерно в шести футах над поляной он задрожал, затем с невероятной скоростью взмыл и улетел, вскоре затерявшись среди неподвижных, торжественных облаков. Ветер пронесся по парку, дубы затряслись, как и разрушенный старый летний домик, затем звенящие голоса достигли торжествующего крещендо над их головами, прежде чем медленно затихнуть, оставив после себя лишь несколько клочков вуали, дребезжание черепицы по обвалившейся крыше усадьбы и пугающий стук разбитых жестяных желобов о стену. Несколько минут они стояли, застыв, глядя на поляну, а затем, поскольку больше ничего не происходило, постепенно пришли в себя. «Кажется, всё кончено», — прошептал Иримиас и глубоко икнул. «Очень надеюсь», — прошептала Петрина.

«Давайте поднимем ребёнка». Они взяли всё ещё дрожащего ребёнка под руки и помогли ему встать. «А теперь давай, соберись», — подбадривала его Петрина, едва вставая на ноги. «Оставь меня…»

«Оставайся одна», – всхлипывал «малыш». «Отпусти меня!» «Всё в порядке. Теперь нечего бояться!» «Оставь меня здесь! Я никуда не уйду!» «Конечно, пойдёшь! Хватит этих жалобных воплей! В любом случае, там больше ничего нет». «Малыш» подошёл к пролому и посмотрел на поляну. «Куда… куда он делся?» «Исчез, как туман», – ответила Петрина, держась за выступающий кирпич. «Как… туман?» «Как туман». «Значит, я был прав», – неуверенно заметил «малыш». «Абсолютно», – сказал Иримиас, когда ему наконец удалось перестать икать. «Должен признать, ты был прав». «Но ты… что… что ты видел?» «Я? Я видел только туман», — сказал Петрина, глядя прямо перед собой и горько качая головой.

«Туман, туман повсюду». «Малыш» бросил на Иримиаса тревожный взгляд. «Но тогда… что это было?» «Галлюцинация», — ответил Иримиас, лицо его было белым как мел, а голос таким слабым, что «малыш» инстинктивно наклонился к нему. «Мы измотаны. Особенно ты. И это неудивительно».

«Ни в коем случае», — согласилась Петрина. «В таком состоянии люди, вероятно, навидятся всякого. Когда я служила на фронте, бывали ночи, когда за мной на мётлах гналась тысяча ведьм. Серьёзно».

Они прошли всю тропинку, а затем долго молча шли по дороге к Поштелеку, избегая луж глубиной по щиколотку. Чем ближе они подходили к старой дороге, ведущей прямо, как кость, к юго-восточному углу города, тем больше Петрина беспокоилась о состоянии Иримиаса. Хозяин буквально терялся от напряжения, колено у него то и дело подгибалось, и часто казалось, что ещё шаг – и он рухнет. Лицо его было бледным, черты лица осунулись, взгляд остекленевшим взглядом устремлён в никуда. К счастью, «мальчик» ничего этого не заметил, отчасти потому, что его успокоил разговор Иримиаса с Петриной. («Конечно!

Что ещё это могло быть? Галлюцинация. Я должен взять себя в руки, если не хочу, чтобы они надо мной смеялись!..»), а отчасти потому, что его весьма воодушевляла мысль о том, что Петрина признала его роль в раскрытии видения, и теперь он может идти во главе процессии. Внезапно Иримиас остановился. Петрина в ужасе бросился к нему, чтобы помочь, если сможет. Но Иримиас оттолкнул его руку, повернулся к нему и заорал: «Ты мерзавец!!!

Почему бы тебе просто не отвалить?! Ты мне уже надоел! Понял?!

Петрина быстро опустил глаза. Увидев это, Иримиас схватил его за шиворот, попытался поднять, но, не сумев, так сильно толкнул, что Петрина потерял равновесие и, проделав несколько шагов, плюхнулся лицом в грязь.

«Друг мой…» – жалобно взмолился он. – «Не теряй…» – «Ты всё ещё возражаешь?!» – заорал на него Иримиас, затем подскочил и со всей силы ударил его в лицо. Они стояли друг напротив друга: Петрина, опустошённая и отчаявшаяся, но вдруг протрезвевшая, совершенно измученная и совершенно опустошённая, ощущающая лишь смертоносное давление отчаяния, словно пойманный зверь, обнаруживший, что выхода нет. «Хозяин…» Петрина пробормотала: «Я…»

. . Я не сержусь... — Иримиас опустил голову. — Не сердись, идиот...

.” Они снова двинулись в путь, Петрина повернулась к “парню”, который, казалось, превратился в камень, и махнула ему рукой, как бы говоря: “Да ладно, без проблем, с этим покончено”, время от времени вздыхая и почесывая ухо. “Слушай, я евангелист…” “Ты не имеешь в виду евангелист?” - поправил его Иримиас. “Да, да, верно! Именно это я и хотел сказать…” Петрина быстро ответил и облегченно вздохнул, увидев, что худшее для его партнера позади. “А ты?” “Я? Меня даже не крестили. Думаю, они знали, что это ничего не изменит…” “Тише!” Петрина в панике замахал руками, указывая на небо. “Не так громко!” “Да ладно тебе, болван…”

Иримиас прорычал: «Какое теперь это имеет значение?..» «Для тебя это, может, и не имеет значения, но для меня имеет! Стоит мне подумать об этой пылающей комете, как мне становится трудно дышать!» «Не думай об этом так», — ответил Иримиас после долгого молчания.

«Неважно, что мы только что видели, это всё равно ничего не значит. Рай?

Ад? Загробная жизнь? Всё это чушь. Пустая трата времени. Воображение никогда не перестаёт работать, но мы ни на йоту не приблизились к истине». Петрина наконец расслабился. Теперь он знал, что «всё в порядке», и что ему следует сказать, чтобы его спутник снова стал самим собой. «Ладно, только не кричи так громко!» — прошептал он. — «Разве у нас и так мало проблем?»

«Бог не проявляется в языке, болван. Он не проявляется ни в чём. Он не существует». «Ну, я верю в Бога!» — возмущённо вмешалась Петрина. «Позаботься хоть обо мне, атеист проклятый!»

«Бог был ошибкой. Я давно понял, что нет никакой разницы между мной и жуком, или жуком и рекой, или рекой и голосом, кричащим над ней.

Ни в чём нет ни смысла, ни значения. Это всего лишь сеть зависимостей, находящихся под огромным, меняющимся давлением. Только наше воображение, а не наши чувства, постоянно подталкивает нас к неудачам и ложной вере в то, что мы можем вырваться из жалкой каши распада. От этого никуда не деться, глупец. — Но как ты можешь говорить это сейчас, после того, что мы только что видели? — возразила Петрина. Иримиас

Скривилась. «Вот именно поэтому я и говорю, что мы в ловушке навсегда. Мы обречены. Лучше даже не пытаться, лучше не верить своим глазам. Это ловушка, Петрина. И мы каждый раз в неё попадаемся. Думаем, что вырываемся на свободу, но всё, что мы делаем, — это перенастраиваем замки. Мы в ловушке, и точка».

Петрина уже сам довёл себя до ярости. «Я ни слова из этого не понимаю! Не читай мне стихи, чёрт возьми! Говори прямо!» «Давай повесимся, болван», — печально посоветовал ему Иримиас. «По крайней мере, так быстрее всё закончится.

В любом случае всё равно, повесимся мы или нет. Так что ладно, давай не будем вешаться». «Слушай, друг, я тебя не понимаю! Прекрати сейчас же, пока я не разрыдалась...» Они шли молча некоторое время, но Петрина не могла успокоиться. «Знаешь, что с тобой, босс? Тебя не крестили». «Вполне может быть». Они уже были на старой дороге, «малыш», жаждущий приключений, осматривал местность, но там были только глубокие следы от колёс телег летом, ничто не выглядело опасным; наверху изредка пролетала стая ворон, затем дождь усиливался, и ветер тоже, казалось, усиливался по мере приближения к городу. «Ну, а теперь?» — спросила Петрина. «Что?» «Что будет теперь?» «Что ты имеешь в виду под «что будет теперь»?» — ответил Иримиас сквозь стиснутые зубы. «Отныне всё будет хорошо. До сих пор другие говорили вам, что делать, теперь вы будете говорить им. Это одно и то же. Слово в слово». Они закурили сигареты и мрачно выпустили дым. К тому времени, как они добрались до юго-восточной части города, уже стемнело. Они шли по пустынным улицам, где в окнах горел свет, а люди молча сидели перед дымящимися тарелками с едой. «Вот», — Иримиас остановился, когда они дошли до «Чешуи».

«Мы здесь ненадолго остановимся». Они вошли в прокуренный, душный бар, который уже был битком, и, проталкиваясь мимо громко хохочущих или спорящих групп водителей, налоговых инспекторов, рабочих и студентов, Иримиас направился к бару, чтобы присоединиться к длинной очереди. Бармен, узнавший Иримиаса, как только тот переступил порог, проворно подскочил к их концу стойки, заметив: «Ну-ну! Кого я здесь вижу! Приветствую! Добро пожаловать, Владыка Беспорядка!» Он наклонился через стойку, протянул руку и тихо спросил: «Чем мы можем вам помочь, господа?» Иримиас проигнорировал протянутую руку и холодно ответил: «Два смешанного и маленький шпритцер». «Сейчас, господа», — ответил бармен, немного опешив, отдернув руку. «Две порции смешанного и маленький шпритцер. Сейчас». Он вернулся на свое место в центре бара, разлил напитки и

Быстро обслужили. «Вы мои гости, господа». «Спасибо», — ответил Иримиас. «Что новенького, Вайс?» Бармен вытер вспотевший лоб рукавом рубашки, посмотрел по сторонам и наклонился к Иримиасу. «Лошади сбежали с бойни…» — возбуждённо прошептал он.

«Или так говорят». «Лошади?» «Да, лошади – я только что слышал, что их до сих пор не смогли поймать. Целая конюшня лошадей, если угодно, бесчинствует в городе, если угодно. Так говорят». Иримиас кивнул, затем, подняв бокалы над головой, протиснулся сквозь толпу и с некоторым трудом добрался до Петрины и «мальчика», которые заняли небольшое место. «Шпритцера тебе, малыш». «Спасибо, я видел, он знает». «Нетрудно догадаться. Итак. За наше здоровье». Они опрокинули выпивку, Петрина предложила сигареты, и они закурили. «А, знаменитый проказник! Добрый вечер! Это вы? Как, чёрт возьми, вы здесь оказались! Так рад вас видеть!» Подошёл невысокий лысый мужчина со свекольным лицом и дружески протянул руку. «Приветствую!» – сказал он и повернулся к Петрине. «Ну как дела, Тот?» Петрина спросила. «Неплохо. Вполне нормально, если судить по нынешним временам! А вы? Серьёзно, должно быть, прошло как минимум два, нет, три года с тех пор, как я вас видела. Что-то серьёзное?» Петрина кивнула. «Возможно». «А, это другое дело…» — смущённо подтвердил лысый и повернулся к Иримиасу. «Слышал? С Сабо покончено».

«Угу-угу», — проворчал Иримиас и опрокинул то, что осталось в его стакане.

«Что нового, Тот?» — Лысый наклонился ближе. — «У меня есть квартира».

«Неужели? Поздравляю. Что-нибудь ещё?» «Ну, жизнь продолжается».

Тот ответил уныло. «У нас только что прошли местные выборы. Представляете, сколько человек пришло проголосовать? Хм. Можете догадаться. Я могу пересчитать их всех, от одного до одного. Они все здесь», — сказал он, указывая на свою голову. «Это было очень благородно с твоей стороны, Тот», — устало ответил Иримиас. «Вижу, ты не тратишь время попусту». «Очевидно, правда?» — развёл руками лысый. «Есть дела, которые мужчина должен делать. Я прав?» Петрина наклонилась вперёд. «В самом деле, а теперь встанешь в очередь, чтобы что-нибудь нам принести?» Лысый был полон энтузиазма:

«Что бы вы хотели, господа? Будьте моими гостями». «Смешанный». «Сейчас.

Вернусь через минуту». Он был у бара в считанные секунды, помахал бармену и тут же вернулся с горстью стаканов. «За нашу встречу!» «За здоровье», — сказал Иримиас. «Пока коровы не вернутся домой», — добавила Петрина. «Так расскажи мне, что нового? Что там нового?» — спросил Тот, широко раскрыв глаза от предвкушения. «Где?» — поинтересовалась Петрина. «Просто, ну, знаешь…

«там»… вообще говоря». «А. Мы только что стали свидетелями воскрешения». «Лысый сверкнул желтыми зубами. «Ты ничуть не изменилась, Петрина! Ха-ха-ха! Мы только что стали свидетелями воскрешения! Очень хорошо! Это ты, точно!» «Не веришь?» — кисло заметила Петрина. «Вот увидишь, тебя ждет плохой конец. Не надевай ничего слишком теплого, когда будешь на пороге смерти. Говорят, там и так достаточно жарко». Тот дрожал от смеха. «Замечательно, господа!» — пропыхтел он. «Я вернусь к своим товарищам. Мы увидимся снова?» «Этого», — грустно улыбнулась Петрина, — «неизбежно». Они покинули «Чешуйки» и двинулись по тополиной аллее, ведущей к центру города. Ветер дул им в лицо, дождь заливал глаза, и, согревшись, они теперь сгорбились и дрожали. Они не встретили ни души, пока не добрались до церковной площади, и Петрина даже заметила: «Что это? Комендантский час?»

«Нет, просто осень, время года», – печально заметил Иримиас. «Люди сидят у печек и не встают до весны. Часами просиживают у окна, пока не стемнеет. Едят, пьют, жмутся друг к другу в постели под стеганым одеялом. Бывают моменты, когда им кажется, что всё идёт не так, и они хорошенько бьют детей или пинают кошку, и так они ещё немного выживают. Вот так всё и происходит, болван». На главной площади их остановила толпа. «Вы что-нибудь видели?» – спросил долговязый мужчина. «Ничего», – ответил Иримиас. «Если увидите, немедленно сообщите нам. Мы подождём новостей. Вы найдёте нас здесь».

«Ладно. Чао». Пройдя несколько ярдов, Петрина спросила: «Может, я и идиот, но что с того, что они там есть? На них было совершенно нормально смотреть. А что мы должны были увидеть?» «Лошадей», — ответил Иримиас. «Лошадей? Каких лошадей?»

«Те, что сбежали с бойни». Они прошли по пустой улице и свернули к старому румынскому кварталу Надьроманварош. На пересечении улицы Эминеску и проспекта они заметили их. Они были посреди улицы Эминеску, где-то восемь или десять лошадей паслись. В их спинах отражался слабый свет уличных фонарей, и они продолжали мирно щипать траву, пока не заметили, что группа людей смотрит на них. Затем внезапно, казалось, в унисон, они подняли головы, один заржал, и через минуту они исчезли в дальнем конце улицы. «За кого вы болеете?» — спросил «мальчик», ухмыляясь. «За себя», — нервно ответила Петрина. Когда они заглянули, в баре Штайгервальда почти никого не было, и те, кто там был, быстро…

налево. Сам Штейгервальд возился с телевизором в углу. «Чёрт тебя побери, бесполезный ублюдок!» – выругался он, не заметив пришедших. «Добрый вечер», – прогремел Иримиас. Штейгервальд быстро обернулся. «Боже мой! Это ты!» «Ничего страшного», – успокоила его Петрина. «Всё без проблем». «Всё хорошо. Я думал…» – пробормотал хозяин. «Вот этот поганый ублюдок», – в ярости указал он на телевизор. «Я целый час пытаюсь вывести на него картинку, но она исчезла и не хочет появляться». «В таком случае, отдохни. Принеси нам двоим коктейль и шпритцер молодому джентльмену». Они сели за столик, расстегнули пальто и закурили ещё сигарет. «Слушай, малыш», – сказал Иримиас. «Выпей, а потом спустись к Пайеру. Знаешь, где он живёт? Хорошо. Скажи ему, что я жду его здесь». «Хорошо», — ответил «парень» и снова застёгнул пальто. Он взял стакан из рук хозяина, опрокинул содержимое и быстро выскочил за дверь. «Штайгервальд», — остановил Иримиас хозяина, который, поставив перед ними стаканы, возвращался к бару. «А, так всё-таки проблемы», — простонал он и усадил своё громадное тело на стул рядом с ними. «Никаких проблем», — заверил его Иримиас. «Нам нужен грузовик к завтрашнему дню». «Когда вы его вернёте?» «Завтра вечером. А сегодня мы переночуем здесь». «Хорошо», — облегчённо кивнул Штайгервальд и с трудом поднялся на ноги. «Когда вы платите?» «Прямо сейчас». «Простите?»