Директор повернулся на своей импровизированной кровати и с тревогой уставился в темноту. «Это было действительно перебор, вся эта грешная чушь, то есть Эсти то, Эсти сё! Как будто я имею какое-то отношение к этой дегенеративной женщине? У меня кровь закипала каждый раз, когда я слышал её имя. Что это за «бедняжка Эсти»? Это же чистый фарс, говорю я вам. У девочки было настоящее имя, Эржи, но она…

Она была избалована. Отец был с ней слишком мягок и испортил её! А я?

Что мне было делать? В конце концов, я сделала всё, что могла, чтобы помочь этой девчонке встать на ноги!.. Я даже сказала старой ведьме, когда она привезла её домой из спецшколы, что, в порядке общего дела, буду присматривать за ней, если она будет присылать её ко мне каждое утро. Но нет, так не пойдёт. Эта богатая старуха ни копейки не тратит на бедняжку! Так что я виновата! Чистый фарс, если хотите знать! — Успокойтесь немного, — прошипела им госпожа Халич. — Мой муж спит. Он привык к тишине. Футаки проигнорировал её. — Что будет, то будет. Скоро узнаем, что имел в виду Иримиас. Завтра всё станет ясно. Или даже раньше. Представляете? — Могу, — ответил директор. — Вы видели хозяйственные постройки? Их там как минимум пять, держу пари, их превратят в мастерские. «Мастерские?» — спросил Кранер. «Какие мастерские?» «Откуда мне знать… Полагаю, это просто мастерские, так или иначе. Из-за чего весь этот шум?» — снова повысила голос госпожа Халич. «Неужели вы все не можете заткнуться? Как вообще можно отдыхать!»

«А, заткнись!» — рявкнул Шмидт. «Что плохого в том, что люди болтают?» «Нет, я думаю, всё будет наоборот», — продолжил Футаки:

«Эти мастерские станут нашими домами, и именно это место превратится в мастерские». «Вы всё время твердите о мастерских...», — возразил Кранер. «Что с вами всеми не так? Вы все хотите стать инженерами? Я понимаю насчёт Футаки, но вы? Что вы будете делать? Вы собираетесь быть управляющим производством?» «Хватит болтать», — холодно добавил директор. «Не думаю, что сейчас лучшее время для глупых шуток! В любом случае, какое право вы даёте оскорблять людей! Я вас спрашиваю!» «Ах, ради Бога, поспите!» — проворчал Халич. «Я не могу спать, когда вы все это говорите!»

На несколько минут воцарилась тишина, но она продлилась недолго, потому что один из них случайно пукнул. «Кто это был?» Кранер рассмеялся и ткнул соседа Шмидта под ребро. «Оставьте меня в покое», — проворчал другой, переворачиваясь на другой бок: «Это был не я!» Но Кранер не отпускал. «Да ладно, неужели никто не признается!?» Халич буквально задыхался от волнения, садясь. «Смотрите, это был я», — взмолился он. «Я признаюсь во всем. А теперь, пожалуйста, заткнитесь…» После этого наконец наступила тишина, и через несколько минут все крепко спали. Халича преследовал горбун со стеклянными глазами, и после отчаянной погони он наконец прыгнул в реку, но его положение становилось еще более безнадежным, потому что каждый раз, когда он выныривал, чтобы вздохнуть…

Маленький горбун ударил его по голове огромной длинной палкой, хрипло крича: «Теперь ты заплатишь!». Госпожа Кранер услышала снаружи какой-то шум, но не могла понять, что это. Она накинула пальто и направилась к машинному отделению. Она почти добралась до асфальтовой дороги, когда её вдруг охватило дурное предчувствие. Она обернулась и увидела, как крышу их дома лижет пламя. «Растопка! Я оставила растопку! Боже милостивый!» – в ужасе закричала она. Она бросилась назад, потому что звать на помощь было бесполезно – все остальные словно растворились в воздухе, – и бросилась в дом, чтобы спасти то, что ещё можно было спасти. Первой её мыслью была комната, и, молниеносно схватив наличные, спрятанные под постельным бельём, она перепрыгнула через пылающий порог на кухню, где Кранер сидел за столом и спокойно ел, как ни в чём не бывало. «Йошка! Ты что, с ума сошёл? Дом горит!» Но Кранер даже не вздрогнул. Пани Кранер увидела, что занавески горят: «Беги, дура! Разве ты не видишь, что всё вот-вот рухнет?!» Она выскочила из дома и села снаружи, её страх и дрожь внезапно исчезли, и она почти наслаждалась видом того, как её имущество превращается в пепел. Она даже указала на это пани.

Халич, появившийся рядом с ней, воскликнул: «Смотри, какая красота! Я никогда не видел более красивого оттенка красного!» Земля ходила ходуном под ногами Шмидта.

Он словно шёл по болоту. Он добрался до дерева, забрался на него, но почувствовал, что и оно тонет... Он лежал на кровати и пытался стянуть с жены ночную рубашку, но она закричала, когда он прыгнул за ней, и рубашка порвалась. Госпожа Шмидт повернулась к нему лицом, захихикала, и соски на её огромной груди расцвели, как две прекрасные розы. Внутри было ужасно жарко, пот капал с них. Он выглянул в окно: на улице лил дождь, Кранер бежал домой с картонной коробкой в руках, но тут дно её отвалилось, и содержимое разлетелось во все стороны. Госпожа Кранер кричала, чтобы он поторопился, чтобы не успел подобрать половину укатившихся вещей, и он решил вернуться за ними на следующий день. Внезапно на него метнулась собака, и он испуганно вскрикнул, пнув существо в морду. Оно взвизгнуло и рухнуло на землю. Он не смог сдержаться: пнул её ещё раз. Живот собаки был мягким. Директор, глубоко смущённый, с трудом пытался уговорить маленького человечка в залатанном костюме пойти с ним в малопосещаемое место. Казалось, тот не мог сказать «нет» и…

Директор едва сдерживал себя, и как только они добрались до безлюдного парка, он даже подтолкнул мужчину, чтобы они добрались до каменной скамьи, густо заросшей кустами, где он положил маленького человечка и бросился к нему, целуя его в шею, но в этот момент на дорожке, усыпанной белым гравием, появились врачи в белых халатах, и он стыдливо помахал им, давая понять, что он тоже просто проходит мимо, хотя он продолжал объяснять врачам, что им действительно больше некуда идти, так что они должны понять и что они, безусловно, должны это учитывать, и он начал ругать смущенного маленького человечка, потому что теперь он не чувствовал к нему ничего, кроме глубокого отвращения, но куда бы он ни посмотрел, это не имело значения врачи смотрели на него с презрением, а затем устало махнули рукой, как будто он ничего не мог с этим поделать. Госпожа Халич мыла спину госпоже Шмидт. Четки, висевшие на краю ванны, соскользнули в воду. Лицо молодого негодяя, сверлящее взглядом, появилось на окно миссис Шмидт сказала, что ей уже надоело, ее кожа начала гореть от постоянного трения, но миссис

Халич толкнул ее обратно в ванну и продолжил тереть, потому что она все больше боялась, что миссис Шмидт рассердится на нее, затем она сердито закричала: «Надеюсь, гадюка тебя укусит» и села на край ванны, а молодой негодяй все еще смотрел в окно. Миссис Шмидт была птицей, радостно летящей сквозь молоко облаков, увидев, что кто-то там внизу машет рукой. Она немного спустилась и услышала, как миссис Шмидт рычит.

почему она не готовит

youscoundrelcomedownim

немедленно, но она пролетела над ней, и она разорвалась, ты не умрешь от его gerпрежде чем завтра она почувствовала теплое солнце на своей спине, внезапно Шмид был там рядом с ней, остановить

немедленноноона

оплаченный

нет внимания

и спустился дальше

shehavelikedtocatchaninsect

ониизбивалиFutakisback

с железным прутом

Он не мог двигаться

он был привязан веревками к дереву, она чувствовала, как веревка натягивается, открывая рану на его спине

она отвернуласьона не могла вынести

она сидела на экскаваторе

это было рытье огромной канавы

аманпришел

andsaidhurry

потому что ты не получаешь

большетоплива

сколько бы ты ни умолял меня вырыть канаву, она все глубже и глубже продолжала рушиться, она три

тр

попробовал еще раз

но тщетноионаплакала

пока она сидела у окна машинного отделения и понятия не имела, что происходит, уже светало

иливечереет и темнеет

иона не хотелавысокого

evertocometoanend

она просто сидела и понятия не имела, что происходит

ничего не изменилось снаружи

это было не утро и не вечер, это просто несли рассвет или сумерки, как вам угодно.

.

OceanofPDF.com

IV

НЕБЕСНОЕ ВИДЕНИЕ? ГАЛЛЮЦИНАЦИЯ?

Как только они свернули за поворот и потеряли из виду людей, махавших и толпившихся у бара, его тяжкое, как свинец, чувство усталости исчезло, и он больше не чувствовал той мучительной сонливости, которая практически приклеила его к стулу у керосиновой печи, потому что с тех пор, как Иримиас сказал ему то, о чем он даже не смел мечтать («Ладно, иди и обсуди это с матерью. Можешь пойти со мной, если хочешь...»), он не мог заставить себя сомкнуть глаза и всю ночь ворочался в постели, не раздеваясь, чтобы не пропустить назначенную встречу на рассвете; и теперь, когда сквозь туман и полумрак он увидел впереди дорогу, устремляющуюся в бесконечность, его силы удвоились, и наконец он почувствовал, что «весь мир открывается перед ним», и он знал, что, что бы ни случилось, он выдержит. И как бы ни было велико в нем желание хоть как-то выразить свой энтузиазм, он сдержал его и бессознательно стал более дисциплинированно мерить шаги, следуя за своим господином, даже сгорая от пыла избрания, поскольку знал, что сможет выполнить порученную ему миссию, только если ответит не как сопливый мальчишка, а как мужчина – не говоря уже о том, что если он заговорит не подумав, вечно раздражённая Петрина непременно отпустит какую-нибудь новую насмешливую реплику, а он не вынесет унижения перед Иримиасом, ни разу. Ему было совершенно ясно, что лучше всего для него – точно копировать Иримиаса во всех мелочах, потому что так он наверняка не получит неприятного сюрприза; сначала он наблюдал за его характерными движениями, за его широким лёгким шагом, за его гордой осанкой и поднятой головой, за тем, как поднимался то вызывающе, то угрожающе поднятый правый указательный палец за мгновение до важного замечания, и, что самое трудное, за падающей интонацией голоса и тяжёлым молчанием между отдельными элементами…

его речь, отмечая сдержанность его громких заявлений и пытаясь уловить хотя бы крупицу той несомненной уверенности, которая так щедро позволяла Иримиасу излагать свои мысли с такой точностью. Ни на мгновение он не отрывал взгляда от слегка сутулой спины своего господина и узкополой шляпы, плотно надвинутой на лицо, чтобы дождь не бил ему в лицо; и видя, что господин не обращает на него никакого внимания, потому что мысли его явно были заняты чем-то другим, он тоже молча продолжал идти, сурово нахмурив лоб, ибо, сосредоточивая внимание таким образом, ему нравилось думать, что он помогает мыслям Иримиаса быстрее достичь цели. Петрина мучительно почесал ухо, потому что, видя напряжённое выражение лица своего спутника, сам не решался нарушить молчание. Поэтому, как бы он ни пытался взглянуть на ребёнка, чтобы тот помалкивал («Ни звука! Он думает!»), он тоже чувствовал себя скованно и так отчаянно хотел задавать вопросы, что дышал с трудом, сначала свистя, а затем издавая сухие хриплые звуки. Наконец, даже Иримиасу стало ясно, что герой, держащий язык рядом с собой, практически задыхается, поэтому он скривился и сжалился над ним. «Давай, выкладывай! Чего тебе надо?» Петрина тяжело вздохнул, облизал потрескавшиеся губы и заморгал. «Хозяин! Я тут обделаюсь! Как же мы выберемся?!» «Должен сказать, я бы очень удивился, если бы ты не обделался», – раздраженно ответил Иримиас. «Не хотите ли бумаги, чтобы вытереться?» Петрина покачал головой. «Это не шутка. Я бы соврал, если бы сказал, что у меня животы лопаются от смеха…» «В таком случае закрой рот». Иримиас надменно смотрел на дорогу, исчезающую вдали. Он сунул сигарету в уголок рта и, не сбавляя шага, закурил. «Если я скажу вам, что это именно та возможность, которой мы ждали», – уверенно заявил он, пристально глядя Петрине в глаза, – «это вас успокоит?» Его спутник слегка вздрогнул под его взглядом, затем наклонил голову, остановился и немного подумал, и к тому времени, как он снова догнал Иримиаса, тот так нервничал, что едва мог вымолвить хоть слово. «Что…»

...что... о чём ты думаешь?» Иримиас не ответил, продолжая загадочно смотреть вниз по дороге. Петрина был так измучен тревогой, что пытался найти какое-то объяснение глубоко многозначительному молчанию и поэтому — хотя и понимал тщетность своих усилий — пытался отсрочить неизбежную катастрофу. «Послушай меня! Я был рядом с тобой всё это время, через

И хорошие времена, и плохие. Клянусь, если я не буду ничего делать в своей жалкой жизни, я раздавлю любого, кто посмеет проявить к тебе неуважение! Но…

Не делай глупостей! Послушай меня хоть раз! Послушай старую добрую Петрину! Давайте забудем об этом, забудем сейчас же, немедленно! Давайте сядем в первый же поезд и уедем! Эти люди линчуют нас, как только поймут, какую грязную штуку мы с ними провернули! «Ни за что», — издевался над ним Иримиас. «Мы берёмся за сложную, поистине безнадёжную, задачу — отстаивать человеческое достоинство…»

Он поднял свой знаменитый указательный палец и предупредил Петрину: «Слушай, болван! Это наш момент!» «Боже, помоги нам тогда», — простонал Петрина, увидев, как сбываются его худшие кошмары. «Я всегда это знал! Я доверял... Я верил... Я надеялся... и вот мы здесь! Вот как всё это заканчивается!» «Ты, должно быть, шутишь!»

«Парень» позади них вмешался: «Вы хоть раз не можете относиться ко всему серьезно?»

«Я?!» – взвизгнула Петрина. «А я, я счастлива, как свинья в дерьме, прямо слюни пускаю…» Стиснув зубы, он посмотрел на небеса и в отчаянии покачал головой. «Будьте честны со мной! Чем я это заслужил? Я когда-нибудь кого-нибудь обидел? Я что, невпопад говорил? Умоляю вас, босс, проявите хоть какое-то уважение, хотя бы к этим старым костям!»

Пожалейте эти седые волосы!» Но Иримиас был непоколебим: слова партнёра влетели в одно ухо и вылетели из другого. Он лишь загадочно улыбнулся и сказал: «Сеть, осёл…» Услышав это слово, Петрина тут же оживилась. «Теперь ты понял?» Они остановились и посмотрели друг на друга, Иримиас слегка наклонился вперёд. «Это сеть, эта огромная паутина, сотканная и запатентованная мной, Иримиасом… Дошло до твоей тугодумной головы? Ты что, просветлел?