болтали без умолку...» Но именно миссис Шмидт была для всех настоящим кошмаром, потому что теперь — если не раньше — им казалось очевидным, что она была странно молчалива с тех пор, как они отправились в путь, и, что еще важнее,

— «Погодите! Если подумать, — мелькнула в голове у госпожи Кранер и Шмидта одна и та же мысль, — она почти не произнесла ни слова с тех пор, как приехал Иримиас...» А потом: «Там что-то нечисто», — подумала госпожа Кранер. — «Её что-то беспокоит? Она больна? Конечно же, нет! Ах, нет…»

Она знает, что делает. Иримиас, должно быть, что-то сказал ей, когда позвал её в кладовую вчера вечером... Но чего он от неё хотел? В конце концов, все знают, что между ними было в прошлый раз... Но это было так давно! Сколько лет назад?» «Она думает только об Иримиасе», — с тревогой продолжил Шмидт. «Как она посмотрела на меня, когда госпожа Халич принесла новость!.. Её взгляд пронзил меня насквозь!

Не могло быть и речи... ах, нет. Она не потеряет голову в этом возрасте. Да, но... что, если? Она же знает, что я ей шею сверну, вот так просто! Нет, она бы этого не сделала. В любом случае, она не может себе представить, что Иримиас сейчас на неё запал, именно на неё! Смеяться надо. Сколько бы она ни брызгалась одеколоном в течение дня, от неё всё равно пахнет свиньёй. О да, она как раз в вкусе Иримиаса! У него женщин больше, чем он может себе представить, и каждая прекраснее предыдущей, он не будет вожделеть такую деревенскую гусыню, как она. Ах, нет... Но тогда почему у неё так сверкают глаза? Эти два огромных коровьих глаза?... И как, чёрт возьми, у неё хватает наглости заигрывать с Иримиасом, черт бы её побрал?! Ну конечно, она красится перед кем угодно, неважно перед кем, лишь бы в брюках... Ну, я из неё это выбью! Если в прошлый раз она не усвоила урок, я готов преподать ей ещё один. Я её образумлю, не беспокойся! Чтоб у неё сиськи отсохли, у этой шлюхи, и у всех шлюх на этой планете-сортире! Футаки становилось всё труднее, ремни чемоданов так сильно натерли плечи, что те кровоточили. Его кости, казалось, были сделаны из огня, и когда больная нога снова заболела, он сильно отстал от остальных, хотя они даже не заметили этого, пока Шмидт не обернулся и не крикнул ему («Что с тобой? Мы и так идём медленно, чтобы ты нас тащил»), потому что Шмидт всё больше злился на Кранера за то, что тот «изображает из себя большого начальника», и поэтому хрюкнул миссис Шмидт, чтобы она не отставала, а сам поспешил вперёд на своих крошечных ножках. Он быстро догнал Кранера.

телегу и встал во главе процессии. «Ну, давай, вперёд!»

Кранер молча бушевал: «Скоро посмотрим, кто выдержит!» «Ради всего святого, друзья...» — пропыхтел Халич. — «Не торопись так! Эти проклятые ботинки сводят с ума мои пятки, каждый шаг — мучение!» «Не хнычь», — прошипела на него госпожа Халич. «О чём тут плакать? Почему бы тебе не показать им, какой ты настоящий мужчина, прямо здесь, а не только в баре!» Услышав это, Халич стиснул зубы и старался не отставать от Кранера, который теперь бежал наперегонки со Шмидтом, эти двое яростно состязались, то один, то другой возглавляя процессию. И так Футаки всё больше отставал, и когда расстояние увеличилось до двухсот ярдов, он просто перестал пытаться угнаться. Он пробовал всё новые и новые способы нести свои всё более тяжёлые чемоданы, но как бы он ни затягивал ремни, боль не проходила. Поэтому он решил не мучить себя дальше. Увидев акацию с более широким стволом, он свернул с дороги и, как был, со всем багажом, рухнул в грязь. Он прислонился к стволу и провёл следующие несколько минут, мучительно хватая ртом воздух, прежде чем снять ремни и размять ноги. Он полез в карман за фонарём, но внезапно его одолел сон. Он проснулся от желания помочиться и с трудом поднялся на ноги, но ноги онемели, и он тут же снова рухнул, и только со второй попытки смог подняться и удержаться на ногах. «Какие же мы идиоты...» — проворчал он вслух и, облегчившись, снова сел на один из чемоданов. «Надо было послушать Иримиаса. Он велел нам подождать, и что мы сделали? Нам пришлось выдвигаться немедленно! Сегодня же вечером! А теперь я сижу в грязи, уставший как собака... Как будто какая-то разница, начнём ли мы сегодня, завтра или через неделю... Иримиас, возможно, уже раздобудет грузовик к тому времени! Но нет, мы так не поступаем, о нет! Сделаем это прямо сейчас!..»

.. Немедленно!.. В основном это вина Кранера!.. Но неважно... поздно сожалеть. Мы уже не так далеко». Он вытащил сигарету и сделал первую глубокую затяжку. Ему уже стало лучше, хотя голова всё ещё немного кружилась, и голова тупая и постоянная. Он снова размял затекшие конечности, потёр онемевшие ноги, затем начал царапать перед собой тростью землю. Сгущались сумерки. Дорога уже была едва видна, но Футаки чувствовал себя спокойно: заблудиться было невозможно, ведь дорога шла ровно до усадьбы Алмашши, и, в любом случае, за эти годы он часто проделывал этот путь, выполняя функции своего рода похоронного директора.

для ненужных деталей машин, поскольку его задачей, среди прочего, было удаление испорченных, более не пригодных к использованию компонентов и размещение их в здании, которое уже тогда было в плохом состоянии. «А если подумать, — вдруг подумал он, — во всем этом есть кое-что еще очень странное. Я имею в виду, взять для начала эту усадьбу. Без сомнения, во времена графа она должна была выглядеть довольно хорошо. А сейчас? В последний раз, когда я ее видел, комнаты были покрыты сорняками, ветер сдул черепицу с башни, не было ни одного целого окна или двери, и даже пол местами отсутствовал, так что можно было видеть подвал... Лучше, конечно, не вмешиваться...

Иримиас — хозяин, и он-то уж точно знает, почему выбрал именно это поместье! Возможно, именно его уединённость и делает его лучшим местом... ведь, в конце концов, поблизости нет ни фермы, ничего... Кто знает? Может, из-за этого». Он не хотел рисковать и использовать спички — в сырую погоду их трудно было бы прикурить, поэтому прикурил новую сигарету от ещё тлеющего кончика старой, но пока не выбросил окурок, подержав его в сжатых пальцах, потому что лёгкое тепло, которое он давал, было приятным. А потом всё это... то вчерашнее дело...

«Как бы я ни старался, я всё ещё не понимаю... Потому что он был бы уверен, что мы его достаточно хорошо знаем. Так к чему вся эта клоунада? Говорил как евангелист-проповедник... Было видно, что он страдает так же сильно, как и мы.

...Я не понимаю. Он бы знал, чего мы хотим! И он бы знал, что единственная причина, по которой мы мирились со всей этой ерундой про ребёнка-идиота, заключалась в том, что мы хотели, чтобы он сказал: «Ладно, хватит! Вот я здесь, мальчики и девочки. Что за нытьё и стенания? Давайте соберёмся и хоть раз сделаем что-нибудь умное. Есть какие-нибудь дельные идеи?..» Но нет. Всё время говорили «дамы и господа» то, «дамы и господа» сё, а вы все жалкие грешники... Я имею в виду, это за гранью понимания! И кто знает, делает он это всерьёз или просто дурачится? Не было способа сказать ему, чтобы он прекратил... И вся эта чушь про дебила... Ну, она съела много крысиного яда, и что? Наверное, так было лучше для этого несчастного создания, по крайней мере, она избавилась от лишних страданий. Но какое мне до этого дело?! Есть же её мать: это её обязанность – заботиться о ней! А потом… все эти отчаянные поиски в болоте и зарослях, целый день в ужасную погоду, прочесывание каждого дюйма, пока мы не найдём эту несчастную малышку!… Это должна была искать та старая ведьма, её мать. Но так оно и есть. Кто может понять Иримиаса? Нет.

Один! Просто... он бы тогда так не поступил... Я, конечно, не знала, куда смотреть, я была так удивлена... Он, конечно, сильно изменился, это точно. Конечно, мы не знаем, через что он прошёл за последние несколько лет. Но его крючковатый нос, клетчатый пиджак и красный галстук...

Всё в порядке! Всё в порядке». Он облегчённо вздохнул, встал, подобрал сумки, поправил ремни на плечах и, опираясь на палку, снова отправился в путь. Чтобы время шло быстрее, чтобы отвлечься от боли от ремней, впивающихся в кожу, и, наконец, потому что ему было немного страшно быть совсем одному здесь, на краю света, на пустынной дороге, он запел: «Как прекрасна ты, наша дорогая Венгрия», но забыл всё после второй строчки и, поскольку ничего другого в голову не приходило, запел национальный гимн. Но пение лишь усилило его чувство одиночества, поэтому он быстро остановился и затаил дыхание. Ему показалось, что справа от него какой-то шум… Он пошёл быстрее, насколько это было возможно с его больной ногой. Но тут послышался какой-то треск на другой стороне… «Что, чёрт возьми, такое…?»

Он подумал, что ему всё-таки лучше вернуться к пению. Путь был не так уж и далек. И это поможет скоротать время...

Благослови мадьяр, Господи, мы молимся,

И не откажи ему в щедрости

Защити его в кровавой схватке.

Когда на него нападают враги...

И вот будто… раздался крик или что-то в этом роде… Или не совсем крик… нет, кто-то плакал. «Нет, это какой-то зверь… зверь скулит. Должно быть, сломал ногу». Но как он ни смотрел, вокруг него теперь была кромешная тьма. Ничего нельзя было разглядеть.

Тот, кого долго проклинала неудача

В этом году даруй ему удовольствие...

«Мы думали, ты передумал!» — поддразнил его Кранер, когда они заметили Футаки. «Я узнала его по походке», — добавила миссис Кранер. «Ты

Ни за что не ошибусь. Он ковыляет, как хромой кот». Футаки поставил чемоданы, сбросил ремни и облегчённо вздохнул. «Вы ничего не слышали по дороге?» — спросил он. «Нет, а что там было слышно?» — удивился Шмидт. «Просто какой-то странный шум». Госпожа Халич села на камень и потёрла ноги. «Единственный странный шум, который мы слышали, — это вы шли по дороге. Мы не знали, кто это был». «Кто же это мог быть? Здесь есть ещё кто-нибудь, кроме нас? Воры и грабители?.. Ни одной птицы не видно, не говоря уже о людях». Тропинка, на которой они стояли, вела к главному зданию. Самшит буйно разрастался по обеим сторонам уже несколько десятилетий, окружая редкие широкоствольные буки или пихты, взбираясь на них с той же настойчивостью, что и дикий плющ на толстых стенах зала. Поэтому во всей «усадьбе» (как её называли в этих краях) царила безмолвная, отчаянная атмосфера, ведь, хотя верхние этажи здания всё ещё оставались открытыми, было ясно, что через несколько лет она сдастся беспощадному наступлению растительности. На широких ступенях, ведущих к огромному дверному проёму, раньше стояли две обнажённые женские статуи – по одной с каждой стороны; статуи, которые произвели глубокое впечатление на Футаки, когда он впервые увидел их много лет назад, и его первым порывом было поискать их поблизости, но тщетно – словно земля поглотила их. Компания неловко ступала по ступеням, безмолвная и с широко раскрытыми глазами, потому что безмолвная громада, едва различимая в темноте над ними – несмотря на то, что штукатурка почти полностью отвалилась от стен, и Старая башня, теперь настолько неустойчивая, что было ясно, что она не выдержит ещё одного сильного шторма, не говоря уже о дырах на месте окон, всё ещё обладала определённым величием и атмосферой вечной бдительности, которая была частью её изначального предназначения. Добравшись до вершины, Шмидт, не колеблясь, сразу же шагнул через обрушившуюся арку главного входа и благоговейно, но без всякого страха, осмотрел дом, звенящий пустотой. Его глаза быстро привыкли к темноте, и поэтому, добравшись до небольшого холла слева, он ловко избегал осколков керамической плитки, разбросанных по полу, а также ржавых механизмов и деталей машин на предательски сгнивших половицах и вовремя останавливался, прежде чем провалиться в многочисленные провалы, так отчётливо помнившиеся Футаки. Остальные следовали за ним в восьми-девяти шагах позади, и таким образом они совершили обход холодного, пустынного и несуществующего дома.

«усадьба» с ее холодными сквозняками, изредка останавливаясь у оконного проема, чтобы

Взглянуть вниз, на опасно разросшийся парк, а затем, не обращая внимания на усталость, на всё ещё невредимые, хотя и гниющие, причудливо вырезанные оконные рамы и странно застывшие гипсовые фигуры на потолках, разглядывая всё это при помощи мерцающих спичек; но самое глубокое впечатление на них произвела помятая медная печь, опрокинутая набок, на которой теперь уже оживлённая госпожа Халич насчитала ровно тринадцать драконьих голов. Но от безмолвного восхищения их вывел резкий голос госпожи Кранер, стоявшей посреди зала на своих твёрдых мощных ногах и воздевавшей руки, чтобы воскликнуть в полном изумлении: «Как кто-то может позволить себе всё это топить?!» И поскольку вопрос подразумевал ответ, они могли лишь хмыкнуть, выражая собственное изумление, прежде чем вернуться в прихожую, где после недолгих споров (Шмидт особенно возражал против предложения Кранера, говоря: «Прямо здесь? Здесь, на этом ужасном сквозняке? Да, босс, блестящая идея, безусловно...») они согласились с Кранером, что «лучше всего будет разбить лагерь здесь на ночь. Правда, здесь сквозняк, как и везде, но что будет, если Иримиас прибудет до рассвета? Как, чёрт возьми, он нас найдёт в этом лабиринте?» Они вышли к своим повозкам на случай, если ночью польёт совсем сильный дождь и ветер перейдёт в штормовой, чтобы закрепить багаж и взять с собой всё, что взяли с собой – мешок, одеяло, стеганое одеяло – в качестве временного ночлега. Но, устроившись поудобнее и немного согревшись под одеялами, они обнаружили, что слишком устали, чтобы спать. «Знаешь, я не очень понимаю Иримиаса», – раздался в темноте голос Кранера. – «Кто-нибудь может мне объяснить… Он был простым человеком в душе, как и мы. И говорил, как мы: просто мозги у него были острее. А теперь? Он как лорд, как большая шишка!.. Я не прав?» Последовала долгая пауза, прежде чем Шмидт добавил: «Честно говоря, это было довольно странно. Зачем так мутить воду? Я видел, что он чего-то очень хочет, но как кто-то мог знать, чем это обернётся…? Если бы я с самого начала знал, чего он хочет, я бы мог сказать ему, чтобы он не заморачивался со всей этой ерундой…»