«Ну, так тебе и надо за подглядывание!» — парировала она с ехидной ухмылкой.

«Неважно. Заходите, если сможете, и мы выпьем за это!»

Футаки кивнул, отряхнул грязь с ботинок, и к тому времени, как ему удалось перелезть через обломки огромного разбитого зеркала, помятую масляную печь и разбитый шкаф в прихожей, госпожа Кранер уже наполнила три стакана. «Ну и что ты думаешь?» — с большим удовлетворением спросил Кранер.

«Отличная работа, а?» «Вам стоит оставить свои вещи в целости и сохранности», — ответил Футаки, чокаясь с госпожой Кранер. «Я же не собираюсь отдавать их цыганам, правда? Лучше уж всё разбить!» — пояснил Кранер. «Понятно», — осторожно ответил Футаки, поблагодарил за палинку и быстро ушёл. Он пересёк хребт, разделяющий два ряда домов, но поосторожнее обошел дом Шмидтов, сначала украдкой заглянув в кухонное окно. Но здесь ничего угрожающего не было, только…

Развалины, Шмидт и его жена сидели в изнеможении на перевёрнутом шкафу. «Все с ума сошли! Что за чёрт всёлился в этих людей?» Он постучал по стеклу и помахал рукой растерянной, округлившей глаза миссис Шмидт, давая понять, что им следует поторопиться, потому что пора уходить; затем направился к воротам, но через несколько шагов остановился, увидев, как директор осторожно перебирается через гребень холма, входит во двор Кранеров и заглядывает в разбитое окно, а затем, всё ещё думая, что его никто не видит (Футаки спрятался у Шмидтов)

(ворота) он отправился обратно к своему дому, сначала неуверенно, но потом, придя, снова и снова хлопал входной дверью, все сильнее и сильнее. «Что с ним? Они что, все с ума сошли?» — в изумлении подумал Футаки, покидая двор Шмидтов, чтобы медленно идти к дому директора. Директор хлопал дверью все яростнее, словно пытаясь довести себя до истерики, затем, видя, что у него ничего не получается, снял дверь с петель, отступил на два шага и, собрав всю свою силу, ударил ею о стену. Но этого все равно было недостаточно, чтобы выломать дверь, поэтому он вскочил на нее и продолжал пинать ее, пока не осталась только одна деревянная доска. Если бы он случайно не оглянулся и не увидел гримасничающую фигуру Футаки, он, возможно, начал бы крушить всю мебель, которая еще оставалась целой в доме; Но, увидев его, он глубоко смутился, поправил тяжёлое серое пальто и неуверенно улыбнулся Футаки. «А, видите ли...» Но Футаки совершенно ничего не ответил. «Вы знаете, как это бывает. И кроме того...» Футаки пожал плечами. «Очевидно.

Всё, что я хочу знать, — это когда вы будете готовы. Остальные уже закончили паковать вещи». Директор прочистил горло. «Я? Ну, я уже готов. Мне осталось только положить багаж на тележку Кранеров». «Хорошо. Уладьте это с ними». «Уже решено. Мне это стоило две бутылки палинки» .

Если бы всё было по-другому, я бы поднял по этому поводу больше шума, но поскольку нам, полагаю, предстоит долгий путь... — Конечно. Оно того стоит, — заверил его Футаки, попрощался и отправился обратно в депо. Директор тем временем — словно только и ждал, когда Футаки отвернётся, — сплюнул в открытую дверь, схватил кирпич и прицелился в кухонное окно. Когда Футаки, услышав звон разбитого стекла, внезапно обернулся, директор отряхнул пальто и, притворившись, что ничего не услышал, попытался сделать вид, будто возится с разбросанными вокруг щепками. Полчаса спустя они...

Все были в паровозном депо, готовые к отъезду, и, за исключением Шмидта (он отвёл Футаки в сторону, пытаясь объяснить, что произошло, сказав: «Знаешь, друг, мне бы такое и в голову не пришло. Просто кастрюля упала со стола, а остальное как-то само собой последовало за ней»), только раскрасневшиеся лица и сверкающие от удовольствия глаза выдавали, что для остальных «прощание прошло довольно хорошо». Помимо двух чемоданов директора, большая часть имущества Халичей легко уместилась на небольшой двухколёсной тележке Кранеров, а у Шмидтов была своя тележка, так что можно было не беспокоиться, что путешествие замедлится из-за веса багажа. Итак, вот они, все готовые к отъезду, и они бы отправились, если бы кто-то дал команду. Все ждали кого-то еще, поэтому они просто стояли молча, глядя на поместье во все возрастающем замешательстве, потому что теперь, находясь в точке отправления, все они чувствовали, что некоторые надлежащие «слова прощания» были бы уместны, вопрос, в котором они, скорее всего, доверились бы Футаки, но он, будучи свидетелем всех этих непостижимых актов разрушения, искал слова, и к тому времени, как он нашел те, которые могли бы сойти за «некое подобие церемониального» обращения, Халич устал ждать, схватился за ручки тачки и проворчал: «Хорошо!»

Кранер шел впереди, таща за собой тележку, возглавляя парад, госпожа.

Кранер и госпожа Халич поддерживали багаж с обеих сторон, чтобы не сдуло чемодан или сумку с покупками, а следом за ними следовал Халич, толкая тачку, а замыкали шествие Шмидты. Они проехали через старые главные ворота имения, и какое-то время слышался лишь скрип колёс тачки и повозки, потому что, кроме госпожи Кранер, которая действительно не могла долго держать язык за зубами и часто вставляла замечания о состоянии багажа, наваленного на их повозку, никто из них не решался нарушить молчание, хотя бы потому, что им было трудно привыкнуть к странной смеси волнения, энтузиазма и напряжения перед неизвестным будущим, смеси, которая лишь усиливала тревогу за то, смогут ли они после двух долгих бессонных ночей выдержать тяготы долгого путешествия. Но все это длилось недолго, потому что всех успокоил тот факт, что дождь шел уже несколько часов, и они не ожидали ухудшения погоды, а также потому, что становилось все труднее не давать волю чувству облегчения и гордости за свое героическое решение

Слова, которые трудно сдержать любому, кто отправляется в приключение. Кранер с радостью бы издал громкий вопль, как только они выехали на мощёную дорогу и двинулись прочь от города, к поместью Альмашши, потому что в тот момент, когда поход начался, разочарование десятилетий, которое ещё полчаса назад гнетущее его, полностью исчезло, и хотя задумчивое настроение спутников сдерживало его вплоть до входа в поместье Хохмайс, в конце концов, его воодушевление взяло верх, и он радостно воскликнул: «К чёрту эти годы страданий! Мы сделали это! Мы сделали это, друзья! Мои дорогие друзья! Мы наконец-то сделали это!» Он остановил повозку, повернулся к остальным и, хлопнув себя рукой по бедру, снова воскликнул: «Смотрите, друзья! Несчастья закончились! Вы можете в это поверить?! Ты понимаешь, женщина?!» Он подскочил к пани Кранер, подхватил ее, как ребенка, и закружил ее так быстро, как только мог, пока дышал, потом опустил ее, упал к ней в объятия и все повторял и повторял: «Я же говорил! Я же говорил!» Но к этому времени «прилив чувств» вырвался и у остальных: Халич сначала бегло проклинал небо и землю, прежде чем повернуться лицом к поместью и погрозил ему кулаком, затем Футаки подошел к все еще ухмыляющемуся Шмидту и дрожащим от волнения голосом просто сказал: «Мой дорогой друг...»; тем временем директор школы с энтузиазмом объяснял что-то пани.

Шмидт («Разве я не говорил вам, что мы никогда не должны терять надежды! Мы должны верить, я говорю, верить до самой смерти! Куда завели бы нас сомнения? Скажите мне, куда?»), в то время как она, будучи едва в состоянии сдержать волну неразбавленного счастья, переполнявшую ее, но не желая привлекать к себе внимания, выдавила неуверенную улыбку; а пани Халич запрокинула голову, возвела глаза к небу и хриплым, дрожащим голосом повторяла

«Благословенно имя Твое», по крайней мере, пока дождь, падающий ей на лицо, не помешал ей, и в любом случае она уже тогда заметила, что не может перекричать это

«Безбожная команда». «Эй, люди!» — проревела миссис Кранер. «Давайте выпьем за это!»

и достала из одной из своих сумок бутылку. «Чёрт возьми! Ну ты и вправду приготовился к новой жизни!» — обрадовался Халич и поспешил встать за Кранера, чтобы быть первым в очереди, но бутылка совершенно произвольно переместилась из уст в уста, и, прежде чем он успел опомниться, на дне остался лишь глоток. «Не смотри так печально, Лайош!» — прошептала ему пани Кранер, даже подмигнув: «Ещё будет, вот увидишь». После этого с Халичем было уже не справиться: он словно…

он стал неизмеримо легче и начал бешено носиться взад и вперед со своей тачкой, немного успокоившись лишь тогда, когда поймал взгляд госпожи Кранер в нескольких ярдах от себя, и она посмотрела на него, как бы говоря: «Еще нет...» Его бурное веселье, естественно, подбодрило остальных, и поэтому, хотя им постоянно приходилось поправлять то один мешок, то другой, наваливая его то на одну, то на другую тележку, они довольно хорошо продвигались вперед и вскоре оставили позади себя небольшой мост через старый оросительный канал и могли видеть вдали огромные опоры, несущие высоковольтные кабели с провисающими и волнистыми между ними проводами. Футаки время от времени присоединялся к общему разговору, хотя именно ему марш давался тяжелее всего, так как он привязал к плечам свои тяжёлые чемоданы – чемоданы, которые, несмотря на все усилия Кранера и Шмидта, так и не удалось втиснуть ни на одну из повозок, – из-за чего ему было ещё труднее идти в ногу, не говоря уже о проблеме с хромой ногой, которая стоила ему ещё больших усилий. «Интересно, как они справятся», – размышлял он. «Кто?» – спросил Шмидт. «Ну, Керекес, например». «Керекес!» – крикнул Кранер, оборачиваясь.

Не забивайте себе голову на его счёт. Вчера он пришёл домой, бросился на кровать и, если кровать не продавила его, вряд ли проснётся до завтра. Поворчит и поворчит в баре, а потом отправится к госпоже Хоргос развлекаться.

Они похожи друг на друга, как две капли воды, эти двое». «В этом нет никаких сомнений!» — перебил Халич. «Они разобьются вдребезги! Думаешь, их что-то ещё волнует? Госпожа Хоргос уже на следующий день сняла траурное одеяние…»

«Я только что подумала!» — вмешалась миссис Кранер. «Что случилось с великим Келеменом? Он потихоньку исчез — я его так и не видела». «Келемен? Мой закадычный друг?» Кранер ухмыльнулся в ответ. «Он сбежал вчера, после обеда.

Ему пришлось несладко, хе-хе-хе! Сначала я его одолел, а потом он принялся за Иримиаса, этого идиота. Ну, он тут немного переборщил, потому что Иримиас не терпел его глупостей и послал его к чёрту, как только тот начал ныть о том, о сём и прочем, указывая Иримиасу, что делать, что всех нас нужно посадить в тюрьму, а сам он заслуживает чего-то получше остальных, ну и всё такое!

Затем он схватил свои вещи и свалил, не сказав ни слова. Добил его, пожалуй, тот момент, когда он помахал Иримиасу своей повязкой добровольца-полицейского, а тот, извините, сказал ему: «Иди, вытри ею задницу». «Не сказал бы, что сильно скучал по этому ублюдку», — заметил Шмидт. «Но я…

Его тележка, конечно, не помешала бы». «Вполне допускаю. Но как мы с ним справимся? Этот человек даже акулу затеет!» — сказала миссис.

Кранер резко остановился. «Подождите!» Кранер испуганно остановил тележку.

«Слушайте все! О чём мы думаем?!» «Давайте, расскажите нам», — взволнованно спросил Кранер. «В чём проблема?» «Врач». «Что с врачом?!»

Они затихли. «Ну», - нерешительно начала женщина, - «ну... Я же ему ни слова не сказала! Конечно!...» «Да ладно тебе, женщина!» Кранер повернулся к ней: «Я думал, что-то действительно не так? Чего ты беспокоишься о докторе?» «Я уверен, он бы пришел. Он сам умрет с голоду. Я его знаю - как я могу не знать его после всех этих лет? Я знаю, он совсем как ребенок - если я не буду ставить перед ним еду, он умрет с голоду. Потом еще палинка . И сигареты. Грязная одежда. Еще неделя-другая, и его съедят крысы». «Не играй с нами в доброго самаритянина», - сердито возразил Шмидт. «Если он вам так нравится, возвращайтесь! Я по нему не скучаю! Ни капельки! Думаю, он будет чертовски рад, что нас не видит…» Тут к ним присоединилась госпожа Халич: «Верно! Слава Богу, что этот раб Сатаны не пришёл с нами! Он точно один из Сатаны, я это давно знаю!» Все замолчали, Футаки закурил сигарету и предложил их всем. «И всё же странно, — сказал он, — неужели он ничего не заметил?» Госпожа Шмидт, до сих пор молчавшая, подошла и заговорила. «Этот человек как крот. Нет, хуже! По крайней мере, крот иногда высовывает голову из земли. Но это как будто доктор хотел, чтобы его похоронили заживо. Я его уже несколько недель не видела…» «Ради всего святого!» — восторженно воскликнул Кранер.

«С ним всё в порядке! Каждый день он изрядно напивается и храпит во весь голос, потому что ему больше нечем заняться. Нечего его жалеть! Я бы сейчас не отказался от его материнского наследства! И вообще, мы тут уже достаточно засиделись. Пошли, а то никогда не доберёмся!» Но Футаки всё ещё был недоволен. «Весь день сидит у окна. Как он мог не заметить?» — с тревогой подумал он и, опираясь на палку, отправился вслед за Кранером. «Он не мог не услышать этот шум! И все эти суетливые движения, все эти повозки, все эти крики... Что ж, полагаю, он мог всё это проспать. Последний раз с ним разговаривала госпожа Кранер, позавчера, и тогда никаких проблем точно не было. В любом случае, Кранер прав, каждый должен заниматься своими делами. Если он хочет встретиться со своим создателем...

ну, меня это устраивает. Но я готов поспорить: через день-другой, когда он услышит, что случилось, и обдумает это, он просто возьмет себя в руки и последует за нами. Он не смог бы там существовать без нас». Примерно через полмили дождь усилился, и они продолжили свой путь, ворча, поскольку голые акации по обе стороны дороги редели: казалось, что их жизненная поддержка медленно исчезала. Дальше на промокшей от дождя земле оставалось еще меньше деревьев; затем не осталось ни одного дерева, даже вороны. Луна взошла на небе, ее бледный диск едва был виден, просачиваясь сквозь торжественную массу неподвижных облаков. Еще час, поняли они, и наступят сумерки, а затем внезапно наступит ночь.

Но они не могли идти быстрее, и когда усталость навалилась на них, она ударила по ним не на шутку. Проходя мимо изрешеченной бурей жестяной статуи Христа в Чюде, госпожа Халич предложила им немного отдохнуть (а также быстро прочитать «Отче наш»…), но они с гневом отвергли эту идею, убеждённые, что если они сейчас остановятся, у них вряд ли хватит сил начать снова. Тщетно Кранер пытался подбодрить их несколькими памятными случаями («Помнишь, как жена помещика сломала деревянную ложку о задницу мужа?» или «Помнишь, как Петрина однажды посолил рыжего кота, прости, придурок?»): вместо того, чтобы подбодриться, они начали ругать Кранера за то, что он не переставал болтать. «В любом случае!» Шмидт возмутился: «Кто ему сказал, что он здесь главный? Что он мной командует? Поговорю-ка я с Иримиасом и скажу ему, чтобы он скормил свои яйца акулам, он в последнее время такой самодовольный…» А когда Кранер не сдавался и снова попытался поднять им настроение («Давайте отдохнём минутку и выпьем. Каждая капля – чистое золото, и мы её тоже не от хозяина взяли!»), они с таким нетерпением схватили бутылку, словно Кранер пытался это от них скрыть. Футаки не удержался и присоединился к ним. «Ты, конечно, полон жизнерадостности. Интересно, был бы ты таким же чертовски весёлым, если бы был хромым и таскал эти два чемодана…?» «Ты думаешь, эта паршивая тележка – лёгкая работа?» Кранер бросил ему в ответ: «Я понятия не имею, что делать, когда он развалится на куски на этой проклятой дороге!» Оскорблённый, он замолчал и с тех пор ни с кем не разговаривал, а тащил телегу, не отрывая глаз от дороги у своих ног. Госпожа Халич молча проклинала госпожу Кранер, потому что была абсолютно уверена, что та не делает ничего полезного по ту сторону телеги; Халич проклинал Кранера и Шмидта каждый раз, когда думал о своих ноющих руках, потому что «Конечно, им легко быть…