Ну, мои самые дорогие друзья... Что я могу сказать! Наши пути пересеклись случайно, но судьба требует, чтобы с этого часа мы держались вместе.

вместе, неразлучно вместе... Хотя я и беспокоюсь за вас, дамы и господа, из-за риска, на который вы идёте. Должен признаться, ваше доверие трогает меня... приятно быть объектом привязанности, которой я не чувствую себя достойным... Но давайте не будем забывать, как мы оказались в этой ситуации! Давайте не будем забывать! Давайте всегда помнить, давайте никогда не забывать цену! Какая цена! Дамы и господа! Надеюсь, вы согласитесь со мной, когда я предложу, что небольшая часть этой суммы, этих денег передо мной, должна покрыть расходы на похороны, чтобы несчастная мать могла избавить себя от бремени

— как жест в память о ребёнке, который уснул в последний раз, несомненно, ради нас или из-за нас… Потому что, в конце концов, невозможно решить, умерла ли она из-за нас или из-за нас. Мы не можем доказать ни то, ни другое. Но этот вопрос навсегда останется в наших сердцах, как и память о ребёнке, чья жизнь могла быть отдана именно ради этой цели… чтобы наконец взошла звезда, управляющая нашей жизнью… Кто знает, друзья мои… Но жизнь сурова, и в этом вопросе она обошлась с нами сурово.

В

ПЕРСПЕКТИВА, КАК ВИДНО

ФРОНТ

В течение многих лет после этого госпожа Халич настаивала, что как Иримиас, Петрина и

«Демонический ребенок», который в конце концов привязался к ним, исчез под моросящим дождем на дороге, ведущей в город, оставив тех, кто остался, молча стоять перед баром, потому что фигура их спасителя еще не совсем исчезла на повороте дороги, воздух над их головами внезапно наполнился яркими бабочками.

Откуда они взялись, никто не знал, но сверху ясно слышалась нежная ангельская музыка. И хотя, возможно, она была одинока в таком мнении, одно было несомненно: они только-только начали верить в случившееся и только теперь смогли осознать, что стали не объектом какого-то убаюкивающего, но ложного видения с последующим горьким пробуждением, а энтузиастами, специально отобранными, только что прошедшими через мучительный процесс освобождения; и пока они видели Иримиаса, помнили его ясные наставления и подбадривали его ободряющими словами, они могли сдерживать страх, что в любой момент может случиться что-то ужасное, что-то, что может стереть их хрупкое чувство победы и полностью разрушить его, ибо они также знали, что, как только он уйдет, пылающие искры энтузиазма могут быстро обратиться в пепел; и поэтому, чтобы время между заключением соглашения и неизбежно последовавшим за этим прощанием казалось длиннее, они пытались отсрочить отъезд Иримиаса и Петрины различными искусными способами; обсуждая

погоде, жаловались на ревматизм, открывали новые бутылки вина, не переставая болтать – словно от этого зависела их жизнь – о всеобщей порче бытия. И поэтому было понятно, что они смогли вздохнуть свободно только после ухода Ирмимиаса, ведь он воплощал не только обещание светлого будущего, но и страх перед катастрофой: неудивительно, что только после его ухода они осмелились по-настоящему поверить, что отныне

«всё было бы прекрасно, как дождь», и только теперь они могли расслабиться, позволить радости захлестнуть их, утихомирить тревогу и насладиться внезапным головокружительным чувством освобождения, способным преодолеть даже обычное «чувство, казалось бы, неминуемой гибели». Их безграничное веселье лишь усилилось, когда они помахали на прощание хозяину («Поделом тебе, старый скряга!» —

(кричал Кранер), который прислонился, измученный, к дверному косяку, скрестив руки, с кругами под глазами, наблюдая за удаляющейся веселой болтливой компанией, и был способен — истощив свою пожирающую его ярость, давно кипящую ненависть и агонию своей полной беспомощности — только и делать, что кричать им вслед: «Сдохните, жалкие, неблагодарные мерзавцы!» Он провел ночь без сна, обдумывая — все безрезультатные, все несовершенные — способы избавиться от Иримиаса, у которого хватило наглости занять даже его постель, поэтому, пока он с налитыми кровью глазами размышлял, заколоть ли его, задушить, отравить или просто изрубить на куски топором, — «крючоносая свинья» счастливо храпела в глубине магазина, не обращая ни малейшего внимания. Разговоры тоже оказались бесполезны, совершенно бесполезны, хотя он делал всё возможное — в гневе, в ярости, предупреждая или просто умоляя — чтобы отговорить «этих невежественных деревенщин» от этого гарантированно провального плана, катастрофы, которая уничтожит их всех, но это было всё равно что говорить с каменной стеной («Опомнитесь, чёрт возьми! Разве вы не видите, что он вас за нос водит?!»), так что оставалось только проклинать весь мир и признать унизительную истину: он разорён раз и навсегда. Ибо «какой смысл держаться за дело ради одной пьяной свиньи и одного старого бродяги» —

Что ему оставалось делать, кроме как собрать свои вещи и поступить, как все остальные, – уехать, вернуться в свой дом в городе и надеяться продать бар, а может, даже как-то использовать пауков? «Я мог бы предложить их кому-нибудь для научного эксперимента; кто знает, может, даже выручу за них немного денег», – размышлял он. «Но это будет лишь капля в море… Дело в том, что я понятия не имею, как начать всё сначала».

«Снова с нуля», — с грустью признал он. Сила его разочарования была сравнима лишь с радостью госпожи Хоргос, увидевшей его отчаяние.

Окинув взглядом «весь этот идиотский ритуал» с кислой миной, она вернулась в бар, чтобы поиздеваться над хозяином за стойкой. «Вот видишь. Ты только посмотри на себя! Лошадь понесла, ну и ну!» Хозяин сдержался, но с радостью пнул бы её. «Вот так оно и есть», – продолжала она. «То вверх, то вниз. Тебе лучше привыкнуть и смириться с этим. Видишь, куда тебя завели все твои блестящие идеи? Прекрасный дом в городе, машина, твоя жена-леди – но тебе этого мало. Так что можешь захлебнуться!» «Заткнись и хихикай», – прорычал в ответ хозяин. «Иди домой и хихикай там!» Госпожа Хоргос допила пиво и закурила сигарету. «Мой муж был таким же, как ты, вечно недовольным. Ему никогда ничего не было достаточно хорошо, ни в каком смысле. К тому времени, как он понял свою ошибку, было уже слишком поздно. Оставалось только повеситься на чердаке». «Почему бы тебе просто не заткнуться!» Хозяин резко ответил: «Перестаньте ко мне приставать! Идите домой и присматривайте за своими дочерьми, пока они тоже не сбежали!» «Их?» — спросила миссис.

Хоргос ухмыльнулся. «Забудь. Думаешь, я простак? Я запер их дома, пока эта компания из поместья не уберётся подальше. Почему бы и нет?

Они оставят меня на старости лет самой о себе заботиться. Так они смогут и дальше ферму присматривать — в конце концов, они и так уже достаточно погрязли в распутстве.

Им может не понравиться, но они привыкнут. Это всего лишь ребёнок, Саньи. Я отпускаю его. Пусть ходит, куда хочет. Всё равно я не вижу ему никакого применения дома. Он жрёт, как свинья. Я не могу его содержать. Отпустите его…

Где хочет. Одной заботой меньше». «Вы с Керекесом можете делать, что хотите», — прорычал хозяин. «Но для меня всё кончено. Этот крысиный ублюдок погубил меня навсегда». Он понял это к вечеру, когда закончил паковать вещи — потому что до этого в фургоне ничего нельзя было класть, кроме гроба, ни рядом с ним, ни за ним, ни на сиденьях, нигде.

— как только он тщательно запрёт все двери и окна и поедет в город на своей старой потрёпанной «Варшаве», ругаясь не переставая, он не оглянется, не обернётся, а исчезнет как можно быстрее и постарается стереть из памяти все следы этого жалкого здания, надеясь, что оно исчезнет из виду и будет полностью засыпано, так что даже бродячие собаки не остановятся, чтобы помочиться на него; что он исчезнет точно так же, как исчезла толпа из поместья, исчезнет, не бросив последнего взгляда на эти замшелые черепицы, кривой дымоход и зарешеченные окна, потому что,

Свернув за поворот и проехав под старым указателем с названием поместья, воодушевлённые «блестящими перспективами на будущее», они верили, что новый знак не только заменит старый, но и полностью его сотрёт. Они решили встретиться у старого депо самое позднее через два часа, потому что хотели добраться до усадьбы Алмаши, пока ещё светло, и в любом случае этого времени казалось вполне достаточно, чтобы собрать самые важные вещи, ведь какой смысл тащить с собой жалкий хлам целых десять миль, особенно когда знаешь, что по прибытии ни в чём не будешь нуждаться. Госпожа Халич предложила ехать прямо сейчас, ни о чём не беспокоясь, оставив всё позади, чтобы начать в духе христианской бедности, поскольку «мы уже благословлены и обеспечены Библией!», но остальные, в первую очередь Халич, в конце концов убедили её, что желательно взять с собой хотя бы самые необходимые вещи. Они расстались взволнованно и лихорадочно принялись за сборы: три женщины сначала обшарили свои гардеробы, затем опустошили кухни и кладовые, в то время как первые мысли Шмидта, Кранера и Халича были о шкафах с инструментами, где они отбирали самое необходимое, а затем зорко проверяли все остальное на случай, если женщины по своей беспечности оставили «что-нибудь ценное». Двум холостякам досталась самая легкая работа: все их пожитки поместились в два больших чемодана: в отличие от директора, который паковал быстро, но очень избирательно, постоянно думая о том, чтобы «наилучшим образом использовать все, что может предложить новое место», Футаки быстро закинул свои вещи в старые чемоданы, оставленные ему отцом, и, быстрый как молния, защелкнул замки — это было похоже на то, как запереть джинна обратно в бутылку, — затем сложил все в кучу и сел на них, закуривая сигарету дрожащей рукой. Теперь, когда не осталось ничего, что напоминало бы о его личном присутствии; теперь, когда, очищенное от беспорядка, место, которое его окружало, стало пустым и холодным; Упаковав вещи, он чувствовал, что не оставил никаких следов своего пребывания в этом мире, никаких свидетельств, которые могли бы доказать его существование здесь. Но сколько бы дней, недель, месяцев, а может быть, и лет надежды ни ждало его впереди – ведь он был совершенно уверен, что судьба наконец-то сложилась к лучшему – сидя на корточках на своих вещах, в этом продуваемом, вонючем месте (о котором он больше не мог сказать: «Я живу здесь», хотя и не мог ответить на вопрос: «Если не здесь, то где?»), ему становилось всё труднее противостоять всё более удушающему чувству печали.

Его больная нога болела, поэтому он слез с чемоданов и осторожно лег на

Проволочная кровать. На несколько минут его одолел сон, затем, внезапно проснувшись от испуга, он неуклюже попытался спрыгнуть с кровати, но больная нога застряла в щели между прутьями, так что он чуть не упал лицом вниз. Он выругался и снова лег, закинув ноги на кровать, и некоторое время с меланхоличным выражением смотрел на треснувший потолок, а затем приподнялся на локтях и оглядел мрачную комнату. И тут он понял, почему раз за разом откладывал решение уйти: он избавился от единственной надёжности в своей жизни, и теперь у него ничего не осталось; и как раньше ему не хватало смелости остаться, так и теперь ему не хватало смелости уйти, потому что, устроившись окончательно, он словно лишил себя ещё больших возможностей, просто променяв одну ловушку на другую. Если до сих пор он был пленником паровозного депо и поместья, то теперь он подвергался —

фактически, его эксплуатировала… случайность; и если до сих пор он страшился дня, когда больше не будет знать, как открыть дверь, а окно не будет пропускать больше света, то теперь он приговорил себя к тому, чтобы быть пленником некоего вечного импульса, импульса, который он с тем же успехом мог потерять. «Ещё минута, и я уйду». Он позволил себе немного задержаться и нащупал пачку сигарет у кровати. Он с горечью вспомнил слова, сказанные Иримиасом у двери бара («С сегодняшнего дня, друзья мои, вы свободны!»), потому что сейчас он чувствовал себя совсем не свободным, и, хотя время поджимало, он был совершенно не в состоянии решиться уйти. Он закрыл глаза и попытался унять свои «ненужное» беспокойство, представив себе будущую жизнь, но вместо того, чтобы успокоиться, его охватила такая тревога, что ему пришлось смахнуть капли пота со лба.

Потому что, как бы он ни заставлял своё воображение двигаться дальше, один и тот же образ повторялся раз за разом: он видел себя на дороге в рваном старом пальто и рваной полиэтиленовой сумке, измученно топающего под дождём, затем останавливающегося и нерешительного возвращающегося домой. «Прекрати!» – в отчаянии прорычал он себе. «Хватит, Футаки!» Он встал с кровати, заправил рубашку обратно в брюки, накинул сильно потрёпанное пальто и связал ручки багажа. Он вынес всё это наружу под карниз и, не видя никого больше, поспешил поторопить остальных. Он уже собирался постучать в дверь Кранеров, своих ближайших соседей, как вдруг услышал внутри громкий грохот, словно упало несколько тяжёлых предметов. Он отступил на несколько шагов, потому что сначала подумал…

Возникла проблема. Но когда он собирался снова постучать, то отчётливо услышал булькающий смех миссис Кранер, затем звук сначала разбившейся о камни тарелки, затем кружки. «Что, чёрт возьми, они делают?» Он посмотрел в кухонное окно, прикрыв глаза рукой. Он не мог поверить своим глазам: Кранер, только что подняв над головой тяжёлый котёл, со всей силы швырнул его в дверь. Тем временем миссис Кранер срывала шторы с задних окон, выходящих во двор, прежде чем жестом отмахнуть неуправляемого Кранера от двери, а затем оттащила пустой буфет от стены и с усилием опрокинула его. Буфет с грохотом ударился о каменные плиты кухонного пола. Одна его сторона отвалилась, а Кранер ногой разбил остальные вдребезги. Затем миссис Кранер забралась на уже сломанную кучу в центре кухни и одним мощным рывком сорвала с потолка жестяную лампу, взмахнула ею над головой, и Футаки едва успел пригнуться, прежде чем она полетела к нему, проломила окно, прокатилась несколько ярдов и приземлилась под кустом. «Эй! Что ты делаешь?» — крикнул ему Кранер, когда ему наконец удалось приоткрыть окно. «Боже мой!» — закричала миссис Кранер позади него, побледнев, как Футаки выругался, встал, оперся на палку и тщательно стряхнул осколки стекла с одежды. «Ты не порезался?» «Я пришёл за тобой», — пробормотал Футаки, нахмурившись, — «но если бы я знал, что это будет мой приём, я бы остался дома». Госпожа Кранер была вся в поту, и как бы она ни старалась, ей не удавалось избавиться от выражения на ее лице, явно намеренного сеять хаос.