Потому что, поверьте, ходить вокруг да около и осторожно ходить вокруг ваших чувств только усугубят ситуацию! И если вы действительно считаете, как сказал мне вчера директор, понизив голос, что «поместье проклято», то почему бы вам не собраться с духом и не сделать что-нибудь с этим?! Этот низкий, трусливый, поверхностный образ мышления может иметь серьёзные последствия, друзья, если вы не против, если я это скажу! Ваша беспомощность виновна, ваша трусость виновна, виновна,
Дамы и господа! Потому что — и заметьте это хорошенько! — погубить можно не только других, но и себя!.. И это ещё более тяжкий грех, друзья мои, и, действительно, если вы хорошенько подумаете, то увидите, что всякий грех, который мы совершаем против себя, есть акт самоуничижения.
Местные жители сбились в кучу от страха, и теперь, когда затихла последняя из этих громоподобных фраз, им пришлось закрыть глаза – не только из-за его пламенных слов, но и потому, что сами его глаза, казалось, прожигали в них дыры… Лицо госпожи Халич было совершенно измятым, когда она впитывала звучащие обвинения, и она склонилась перед ним в почти сексуальном экстазе. Госпожа Кранер так крепко обняла мужа, что ему время от времени приходилось просить её ослабить хватку. Госпожа Шмидт сидела бледная за «штатным столом», изредка проводя руками по лбу, словно пытаясь стереть красные пятна, которые то и дело появлялись на нём слабыми волнами неукротимой гордости… Госпожа Хоргош, в отличие от мужчин, которые…
не понимая точно этих завуалированных обвинений, — были заворожены и боялись все более неистовой страсти, поднимавшейся в них, наблюдали за событиями с острым любопытством, изредка выглядывая из-за скомканного платка.
Знаю, знаю, конечно... Всё не так просто! Но прежде чем вы начнете оправдываться – ссылаясь на невыносимое давление ситуации или на чувство беспомощности перед лицом фактов, – задумайтесь на мгновение о маленькой Эсти, чья неожиданная смерть так вас потрясла... Вы говорите, что невиновны, друзья, так вы пока говорите... Но что бы вы сказали, если бы я сейчас спросил вас, как нам следует называть этого несчастного ребёнка?... Должны ли мы назвать её невинной жертвой? Мученицей случая? Агнцем, принесённым в жертву безгрешными?!... Итак, видите. Скажем так, она сама была невиновной? Верно? Но если она была воплощением невинности, то вы, дамы и господа, – воплощение вины, каждый из вас! Можете смело отвергнуть обвинение, если считаете его необоснованным!... Ах, но вы молчите! Значит, вы согласны со мной. И вы правильно делаете, что соглашаетесь со мной, потому что, как видите, мы на пороге освобождающего признания... Ведь теперь вы все знаете, знаете , а не просто подозреваете, что здесь произошло. Я прав? Я бы хотел...
услышать, как каждый из вас сейчас скажет это хором... Нет?
Нечего сказать, друзья мои? Ну конечно, конечно, я понимаю, как это тяжело, даже сейчас, когда всё совершенно очевидно. В конце концов, мы вряд ли сможем воскресить этого ребёнка! Но поверьте, именно это нам сейчас и нужно сделать! Потому что вы станете сильнее перед лицом конфронтации. Чистосердечное признание, как вы знаете, равносильно отпущению грехов. Душа освобождается, воля освобождается, и мы снова способны гордо держать голову! Подумайте об этом, друзья мои!
Хозяин дома быстро перевезет гроб в город, а мы останемся здесь, неся бремя трагедии на своих душах, но не ослабев, не осквернившись, не съежившись от трусости, потому что с разбитыми сердцами мы исповедали свой грех и можем не смущаясь предстать перед испытующим лучом суда... Теперь не будем больше терять времени, поскольку мы понимаем, что смерть Эсти была для нас наказанием и предостережением, и что ее жертва служит, дамы и господа, указателем на лучшее, более справедливое будущее.
Их бессонные, тревожные глаза застилали слёзы, и при этих словах неуверенная, настороженная, но неудержимая волна облегчения прокатилась по их лицам, а время от времени из них вырывался короткий, почти безличный вздох. Это было словно палящий солнечный свет, излечивающий простуду. В конце концов, именно этого они ждали все эти часы — этих освобождающих слов, указывающих на вечную перспективу «лучшего, более справедливого будущего», — и теперь их разочарованные взгляды излучали надежду и доверие, веру и энтузиазм, решимость и чувство всё более твёрдой воли, когда они смотрели на Иримиаса…
И знаете, когда я вспоминаю, что я увидел, когда мы только приехали и переступили порог, как вы, мои друзья, валялись по комнате, истекая слюной, без сознания, сгорбившись на стульях или столах, в лохмотьях, в поту, признаюсь, моё сердце болит, и я теряю способность судить вас, потому что это было зрелище, которое я никогда не забуду. Я буду вспоминать его всякий раз, когда что-то будет угрожать мне отклониться от миссии, порученной мне Богом.
Потому что эта перспектива заставила меня увидеть всю нищету людей, отрезанных навсегда, лишенных всего: я увидел несчастных, изгоев, неимущих и беззащитных масс, и ваше сопение, храп и
хрюканье заставило меня услышать настойчивый призыв о помощи, зов, которому я должен повиноваться, пока я жив, пока сам не обращусь в прах и пепел... Я вижу в этом знак, особый знак, ибо зачем же мне еще раз выступать, как не для того, чтобы занять свое место во главе все более мощной, все более растущей, полностью оправданной ярости, ярости, которая требует голов истинно виновных...
. Мы хорошо знаем друг друга, друзья мои. Я для вас как открытая книга. Вы знаете, как я годами, десятилетиями путешествовал по миру и на горьком опыте убедился, что, несмотря на все обещания, несмотря на все притворства, несмотря на плотную завесу лжи, ничего по сути не изменилось... Бедность остаётся бедностью, а те две лишние ложки еды, которые мы получаем, — всего лишь воздух. И за эти последние полтора года я обнаружил, что всё, что я сделал до сих пор, тоже ничего не стоит — мне не следовало тратить время на мелочи, мне нужно найти гораздо более радикальное решение, если я хочу помочь...
Вот почему я, наконец, решил воспользоваться этой возможностью: я хочу сейчас собрать несколько человек, чтобы создать образцовую экономику, которая обеспечит безопасное существование и объединит небольшую группу обездоленных, то есть... Вы начинаете меня понимать?
... Я хочу создать небольшой остров для нескольких человек, которым нечего терять, небольшой остров, свободный от эксплуатации, где люди работают для , а не друг против друга, где у каждого есть все в достатке, мире и безопасности, и где каждый может спать по ночам, как настоящий человек...
Как только новость о таком острове распространится, я знаю, острова будут множиться, как грибы после дождя: нас будет всё больше, и в конце концов всё, что казалось лишь пустой мечтой, вдруг станет возможным, возможным для тебя, и для тебя, и для тебя, и для тебя. Я чувствовал, более того, знал, что этот план должен быть реализован, как только я сюда приехал. И поскольку я сам жил здесь и являюсь частью этого места, здесь должно быть место для его осуществления. Вот, как я теперь понимаю, настоящая причина, по которой я отправился в поместье Алмашши с моим другом и помощником, и вот почему, друзья, мы сейчас встречаемся. Главное здание, насколько я помню, всё ещё в приемлемом состоянии, и остальные постройки скоро можно будет привести в порядок. Получить аренду – проще простого. Остаётся только одна проблема, большая проблема, но давайте не будем сейчас о ней беспокоиться…
Вокруг него царил возбуждённый шум: он закурил сигарету и, погруженный в раздумья, смотрел прямо перед собой с серьёзным выражением лица, морщины на лбу становились всё глубже, он кусал губы. Позади него, у печки, Петрина, вся в восхищении, смотрела в затылок «гения».
Тогда Футаки и Кранер заговорили одновременно: «В чем проблема?»
Думаю, мне пока не стоит вас этим обременять. Знаю, вы думаете: «Почему бы нам не стать такими людьми?».. В самом деле, друзья мои, это не совсем невозможная идея. Мне нужны те, кому нечего терять, и — и это самое главное —
Им не стоит бояться риска. Потому что мой план, безусловно, рискованный. Если кто-то, кто интересуется, понимаете, кто угодно , струсил, я уйду — просто так! Сейчас тяжёлые времена. Я не могу сразу осуществить план... Я должен быть готов.
— и я действительно готов временно отступить, если столкнусь с препятствием, которое не смогу преодолеть немедленно. Хотя это было бы лишь стратегическим отступлением, и я бы просто ждал следующего подходящего момента.
Теперь ему со всех сторон задавали один и тот же вопрос. «Хорошо, расскажите нам о большой проблеме? Не могли бы мы... Может быть, несмотря на это...»
Как-то . . ."
Послушайте, друзья мои... На самом деле, это не такой уж большой секрет, и ничто не мешает мне вам его рассказать. Мне просто интересно, какая вам польза от этих знаний?... В любом случае, сейчас вы ничем не можете мне помочь. Я бы с радостью помог вам, как только дела здесь наладятся, но сейчас всё моё внимание сосредоточено на другом деле. Честно говоря, сейчас поместье кажется мне безнадёжным... Самое лучшее, что я мог бы сделать, – это найти кому-нибудь из вас честную работу, приличное жильё, но вся ваша ситуация для меня в новинку, так что вы понимаете, что пока это невозможно. Мне нужно будет всё как следует обдумать... Вы хотели бы остаться вместе? Я понимаю, конечно, хочу, но что я могу сделать в таком случае?... Простите? Что это было? Вы имеете в виду проблему.
В чём проблема? Ну, слушай, я же тебе уже сказал, что это не имеет значения.
Смысл что-то от вас скрывать. Проблема в деньгах, дамы и господа, в деньгах, потому что без копейки, конечно, ничего не поделаешь, сделка недействительна... стоимость аренды, расходы по контрактам, перестройка, инвестиции, весь производственный процесс требуют, как вы знаете, определённых, как говорится, капиталовложений... но это сложный вопрос, друзья мои, и зачем сейчас в это вдаваться? Что это?... Правда?... У вас есть деньги?...
Но как? А, понятно. Вы имеете в виду стоимость скота, стада. Ну, это справедливо...
В компании царила настоящая лихорадка: Футаки уже вскочил на ноги, схватил стол, поставил его перед Иримиасом и полез в карман. Он показал остальным свой вклад и бросил его на стол.
Через несколько минут за ним последовали: сначала Кранер, затем, один за другим, остальные, каждый из которых вносил свои деньги сверх взноса Футаки. Серолицый хозяин бегал взад-вперед за прилавком, то и дело останавливаясь и вставая на цыпочки, чтобы лучше видеть. Иримиас от усталости протёр глаза; сигарета в его руке погасла. Он без всякого выражения смотрел, как Футаки, Кранер, Халич, Шмидт, директор и миссис…
Кранеры старались превзойти друг друга в энтузиазме, чтобы продемонстрировать свою готовность и преданность делу. Поэтому стопка денег на столе становилась всё выше. Наконец Иримиас встал, подошёл к Петрине, встал рядом с ним и жестом руки призвал к тишине. В комнате воцарилась тишина.
Друзья мои! Не могу отрицать, что ваш энтузиазм глубоко трогателен... Но вы не продумали всё как следует. Нет, не продумали! Пожалуйста, не возражайте. Вы же не серьёзно! Неужели вы способны вот так внезапно, просто так, отдать свои с трудом заработанные скромные сбережения, добытые таким нечеловеческим трудом, спонтанной идее, пожертвовав всем, рискнув всем ради предприятия, полного риска? О, друзья мои! Я безмерно благодарен за эту трогательную демонстрацию, но нет! Я не могу принять её от вас... не сейчас, кажется, на несколько месяцев... Серьёзно?... с таким трудом сэкономленные сбережения целого года?... О чём вы только думаете?! Мой план, в конце концов, полон пока ещё непредсказуемых рисков всех видов! Силы, с которыми я сталкиваюсь, могут отсрочить реализацию плана на месяцы,
Даже годы! И вы готовы пожертвовать ради этого своими кровно заработанными деньгами?
И стоит ли мне принять это — после того, как я только что признался, что не смогу помочь вам в ближайшем будущем? Нет, дамы и господа! Я не могу. Пожалуйста, заберите свои деньги и спрячьте их в безопасное место! Я так или иначе достану необходимые ресурсы. Я не хочу, чтобы вы так рисковали. Арендодатель, если бы вы могли на минутку остановиться, будьте любезны принести мне шпритцер... Спасибо.
...Подождите! Пусть никто не отказывается! Я приглашаю моих дорогих друзей выпить за меня... Давай, хозяин, даже не думай об этом... Пейте, друзья мои... и думайте. Подумайте хорошенько. Успокойтесь и обдумайте всё ещё раз... Не принимайте поспешных решений. Я объяснил вам, в чём дело и каковы риски. Вы должны соглашаться, только если вы твёрдо решили. Подумайте о том, что вы можете потерять эти с трудом заработанные деньги, и тогда вам, возможно, придётся, возможно, начать всё заново... Нет, нет, друг Футаки, я действительно считаю, что это преувеличение... Что я... что вы говорите о спасении...
Пожалуйста, не позорьте меня так! Да... это уже ближе к сути, друг Кранер... «Доброжелатель» — это термин, который я могу принять с большей готовностью, «доброжелатель» — это то, кем я, безусловно, являюсь... Вижу, вас не переубедить. Ладно, ладно, ладно... Дамы! Господа! Можно мне немного тишины, пожалуйста! Давайте не забывать, зачем мы собрались здесь этим утром!
Хорошо! Спасибо! . . . Пожалуйста, садитесь на свои места . . . Да . .
Действительно... Спасибо, друзья мои... Спасибо!
Иримиас подождал, пока все вернутся на свои места, вернулся к своему, постоял, откашлялся, вскинул руки в знак своего волнения, а затем беспомощно опустил их, подняв к потолку чуть заплаканные глаза. За глубоко взволнованной компанией семья Хоргос, теперь совершенно изолированная от остальных, смотрела друг на друга в полном недоумении.
Хозяин заведения с волнением оттирал верхнюю часть стойки высыхающей тряпкой, протирал поднос с тортом и стаканы, затем откинулся на спинку стула, но, как бы он ни старался, он не мог оторвать взгляд от огромной кучи денег перед Иримиасом.