Спящие взрослые, полные радостного удовлетворения, ведь, кроме него, никто не мог их услышать. Бархатный звук аккордеона пробудил пауков бара к новой бурной активности.

Каждый стакан, каждая бутылка, каждая чашка и каждая пепельница быстро окутывались лёгкой тканью паутины. Ножки столов и стульев сплетались в кокон, а затем — с помощью той или иной потайной тонкой нити —

Все они были связаны, словно для пауков, зарывшихся в свои тайные, дальние уголки, было делом первостепенной важности знать о каждом лёгком сотрясении, о каждом микроскопическом сдвиге, и так будет до тех пор, пока эта странная, почти невидимая сеть остаётся целой. Они оплетали лица, руки и ноги спящих, а затем молниеносно отступали в свои убежища, чтобы от едва заметного колебания быть готовыми начать всё сначала. Слепни, искавшие спасения от пауков в движении и ночи, неустанно выписывали восьмёрки вокруг слабо мерцающей лампы. Керекес продолжал играть в полусне, его полубессознательный мозг был полон бомб и падающих самолетов, солдат, бегущих с поля боя, и горящих городов, один образ быстро сменял другой с головокружительной скоростью: и когда они вошли, было так тихо, и они были так незамечены, что они остановились в изумлении, оглядывая сцену перед собой, поэтому Керекес только почувствовал, а не узнал, что прибыли Иримиас и Петрина.

ВТОРАЯ ЧАСТЬ

VI

Иримиас произносит речь

Друзья мои! Признаюсь, я пришёл к вам в трудный час. Если мои глаза меня не обманывают, я вижу, что никто не упустил возможности присутствовать на этой роковой встрече… И многие из вас, без сомнения, полагаясь на мою готовность дать вам объяснение недавним событиям, которые ни один здравомыслящий человек не смог бы описать иначе, как непостижимой трагедией, похоже, наступили даже раньше того времени, о котором мы договорились ещё вчера… Но что я могу сказать вам, дамы и господа? Что ещё я могу сказать, кроме того, что… Я потрясён, иными словами, я удручён… Поверьте, я тоже в полном замешательстве, так что вы должны простить меня, если на данный момент я не могу подобрать нужных слов, и что вместо того, чтобы обратиться к вам, как следует, мое горло, как и ваше, все еще сжато от потрясения, которое мы все испытываем, так что, пожалуйста, не удивляйтесь, если в это опустошающее для всех нас утро я, как и вы, останусь беспомощным и без слов, потому что, должен признаться, мне не дает говорить воспоминание о том, как прошлой ночью, когда мы стояли в ужасе у недавно обнаруженного тела этого ребенка, и я предложил нам попытаться немного поспать, мы снова собрались вместе в надежде, что, может быть, теперь, на следующий день после этого события, мы сможем встретить жизнь с более ясной головой, хотя, поверьте, я так же совершенно растерян, как и вы, и мое замешательство только усилилось с наступлением утра... Я знаю, что мне следует взять себя в руки, но я уверена, что вы поймете, если в этот момент я не способна сказать или сделать что-либо, кроме как разделить, глубоко разделить агонию несчастной матери, постоянную материнскую,

Неутолимая скорбь… потому что, думаю, мне не нужно повторять вам дважды, что горе от потери – вот так вот, в одночасье, – самых дорогих нашему сердцу людей, друзья мои, совершенно безмерно. Сомневаюсь, что кто-то из собравшихся здесь не сможет понять хоть что-то из этого. Трагедия касается каждого из нас, потому что, как мы прекрасно знаем, все мы ответственны за то, что произошло. Самое трудное, с чем нам приходится сталкиваться в этой ситуации, – это обязанность, стиснув зубы, с комом в горле, расследовать дело… Потому что – и я действительно должен это подчеркнуть самым настойчивым образом – нет ничего важнее, чем то, что до прибытия официальных лиц, до того, как полиция начнет собственное расследование, мы, свидетели, мы, занимая свои ответственные посты, должны точно восстановить события и выяснить, что привело к этой ужасающей трагедии, приведшей к страшной гибели невинного ребенка. Лучше нам подготовиться, ведь именно нас местные власти сочтут главными виновниками катастрофы. Да, друзья мои.

Нас! Но, конечно же, нам не стоит этому удивляться. Ведь, если быть честными с самими собой, мы должны признать, что, проявив немного осторожности, чуть больше предусмотрительности и должной осмотрительности, мы могли бы предотвратить трагедию, не так ли? Подумайте, что это беззащитное существо, та, которую мы по праву можем считать маленьким изгоем Божьим, эта маленькая овечка, была подвержена всевозможным опасностям, жертвой любого бродяги или прохожего – всего и вся, друзья мои, проведя всю ночь на улице, промокнув до нитки под проливным дождём, на диком ветру, став лёгкой добычей всех стихий… и из-за нашей слепой беспечности, нашей непростительной, злобной беспечности она осталась бродить, как бродячая собака, здесь, рядом с нами, практически среди нас, гонимая туда-сюда всевозможными силами, но ни разу не отдалившись от нас слишком далеко. Она, возможно, смотрела в это самое окно, наблюдая за вами, дамы и господа, как вы пьяно танцевали всю ночь, и как, я не могу отрицать, мы сами проходили, проходили, а она наблюдала за нами из-за дерева или из глубины стога сена, пока мы, спотыкаясь под дождем и измученные, проходили мимо хорошо известных вех, нашей конечной цели — усадьбы Алмаши — и действительно, ее путь лежал рядом с нами, так близко к нам, что мы могли бы протянуть руку и коснуться ее, и никто, вы понимаете,

Никто не спешил ей на помощь и не пытался уловить ее голос, потому что, несомненно, в момент смерти она должна была кричать нам — кому-то! — но ветер унес звук, и она затерялась в том шуме, который вы сами подняли, вы, дамы и господа!

Что же вызвало это ужасное стечение случайностей, спросите вы, какая безжалостная прихоть судьбы?.. Поймите меня правильно, я никого конкретно здесь не обвиняю... Я не обвиняю мать, которая, возможно, больше никогда не сможет насладиться ночью мирного сна, потому что не может простить себе того, что в этот роковой день она проснулась слишком поздно. И я — как вы, друзья мои — не обвиняю брата жертвы, этого прекрасного, порядочного молодого человека со светлым будущим, который последним видел ее живой, всего в двухстах метрах отсюда, едва в двухстах метрах от вас, дамы и господа, вас, ничего не подозревавших, терпеливо ожидавших нашего появления, только чтобы провалиться в тупой пьяный сон... Я ни в чем конкретно не обвиняю никого, и все же... позвольте мне задать вам такой вопрос: разве мы все не виноваты? Разве не было бы более уместным, если бы вместо того, чтобы искать дешёвые оправдания, мы признались, что, да, мы действительно виновны? Потому что – и в этом отношении госпожа Халич, несомненно, права – мы не должны обманывать себя, надеясь успокоить свою совесть, притворяясь, что всё произошедшее было лишь странной случайностью, стечением случайных событий, с которыми мы ничего не могли поделать… Мне не понадобится и минуты, чтобы доказать вам обратное! Давайте подведём итоги, шаг за шагом, каждый из нас по очереди… давайте проанализируем этот ужасный момент и рассмотрим его отдельные составляющие, потому что главный вопрос – и мы не должны забывать об этом, дамы и господа! – заключается в том, что же на самом деле произошло здесь вчера утром. Я снова и снова перебирал подробности той ночи, прежде чем наткнулся на истину! Пожалуйста, не думайте, что дело лишь в незнании того, как произошла трагедия, ведь на самом деле мы даже не знаем, что именно произошло…

Известные нам подробности, различные признания, которые мы слышали, настолько противоречивы, что нужен был бы гений, человек с ростками вместо мозгов, как вы здесь выражаетесь, чтобы разглядеть сквозь этот довольно удобный туман и разглядеть правду... Все, что мы знаем, это то, что ребенок мертв.

Согласитесь, это немного! Вот почему, подумал я позже, когда мне удалось прилечь на кровать в кладовой, этот добрый господин,

хозяин дома бескорыстно пожертвовал собой ради меня, поэтому нет иного пути, кроме как пройтись по событиям шаг за шагом, — и я по-прежнему убежден, что это единственно правильный путь, доступный нам... Мы должны собрать воедино все, казалось бы, самые незначительные детали, поэтому, пожалуйста, не стесняйтесь вспоминать то, что может показаться вам неважным.

Подумайте хорошенько о том, что вы, возможно, упустили из виду вчера, потому что только так мы сможем найти и объяснение, и какую-то защиту в самые ответственные моменты предстоящего публичного экзамена... Давайте воспользуемся отведенным нам коротким временем, ведь кому мы можем доверять, кроме как самим себе, — никто другой не может раскрыть историю этой знаменательной ночи и утра...

Серьезные слова печально разнеслись по бару: они были похожи на непрерывный звон яростно бьющих колоколов, звук которых не столько указывал на источник их проблем, сколько просто пугал их.

Компания, на лицах которой отражались ужасные сны прошлой ночи, перегруженная воспоминаниями о тревожных образах между сном и явью, окружила Иримиаса, встревоженные, молчаливые, завороженные, словно только что проснувшиеся, в мятой одежде, со спутанными волосами, у некоторых на лицах все еще виднелись следы от подушек, они в оцепенении ждали, когда он объяснит, почему мир перевернулся, пока они спали...

Всё это было ужасно неразберихой. Иримиас сидел среди них, скрестив ноги, величественно откинувшись на спинку стула, стараясь не смотреть в эти налитые кровью глаза с тёмными кругами, в свои собственные глаза, смело устремлённые вперёд, в свои высокие скулы, в свой сломанный ястребиный нос и в свой выдающийся, свежевыбритый подбородок, задранный над головами всех присутствующих, в свои волосы, отросшие до самой шеи, завивались по обе стороны, и время от времени, когда он доходил до более важного места, он поднимал свои густые, сведённые вместе, дикие брови и пальцем, чтобы направить взгляд слушателей туда, куда ему было угодно.

Но прежде чем мы отправимся в этот опасный путь, я должен вам кое-что сказать. Вы, друзья мои, забросали нас вопросами, когда мы прибыли вчера на рассвете: вы перебивали друг друга, объясняли, требовали, утверждали и отступали, умоляли и предлагали, воодушевляли и ворчали, и теперь, в ответ на этот сумбурный приём, я хочу затронуть два вопроса, хотя, возможно, уже…

обсуждали их с вами индивидуально... Кто-то попросил меня «раскрыть секрет», как некоторые из вас это назвали, нашего «исчезновения» около восемнадцати месяцев назад... Что ж, дамы и господа, нет

«секрет»; позвольте мне раз и навсегда заявить об этом: никакого секрета не было. Недавно нам пришлось выполнить определённые обязательства – я бы назвал эти обязательства миссией – о которых пока достаточно сказать, что они тесно связаны с нашим нынешним существованием здесь. И, говоря об этом, я должен лишить вас ещё одной иллюзии, потому что, выражаясь вашими словами, наша неожиданная встреча – чистая случайность. Наш путь – мой и моего друга и ценнейшего помощника – привёл нас в усадьбу Альмашши, где мы были вынуждены – по определённым причинам – срочно посетить её, чтобы провести, так сказать, обследование.

Когда мы отправились в путь, друзья мои, мы не ожидали встретить вас здесь: мы даже не были уверены, открыт ли ещё этот бар… так что, как видите, для нас было настоящим сюрпризом снова увидеть вас всех, наткнуться на вас, как будто ничего не произошло. Не могу отрицать, что было приятно увидеть старые знакомые лица, но в то же время – и я не буду этого от вас скрывать – меня одновременно беспокоило, что вы, друзья мои, всё ещё здесь застряли – возмутитесь, если слово «застряли» покажется вам слишком сильным – застряли здесь, на краю света, после того как вы уже много лет не раз принимали решение уйти, покинуть этот тупик и поискать счастья в другом месте. Когда мы виделись в последний раз, около полутора лет назад, вы стояли перед баром, махали нам на прощание, когда мы исчезали за поворотом, и я очень хорошо помню, сколько великолепных планов, сколько замечательных идей было готово, только и ждало своего воплощения, и как вы ими восхищались.

И вот я нахожу вас всех здесь, в том же самом состоянии, что и прежде, даже более оборванными и, простите за выражение, дамы и господа, ещё более унылыми, чем прежде! Так что же случилось? Куда делись ваши великие планы и блестящие идеи?!.. Ах, но, вижу, я несколько отвлёкся…

...Повторяю, друзья мои, наше появление среди вас – дело чистой случайности. И хотя чрезвычайно срочное дело, не терпящее отлагательств, должно было привести нас сюда уже давно – мы должны были прибыть в усадьбу Алмаши вчера к полудню – ввиду нашей давней дружбы я решил, дамы и господа, не оставлять вас в беде, и не только из-за этой трагедии – хотя в какой-то момент

удалить – трогает и меня, ведь мы сами были рядом, когда это случилось, не говоря уже о том, что я смутно помню незабываемое присутствие жертвы среди нас и что мои добрые отношения с её семьёй налагают на меня неизбежные обязательства, но также и потому, что я рассматриваю эту трагедию как прямое следствие вашего положения здесь, и в сложившихся обстоятельствах я просто не могу вас бросить. Я уже ответил на ваш второй вопрос, сказав вам это, но позвольте мне повторить, чтобы избежать дальнейших недоразумений. Услышав, что мы в пути, вы слишком поспешно решили, что мы собираемся вас увидеть, поскольку, как я уже упоминал, нам и в голову не приходило, что вы всё ещё здесь. Не могу отрицать, что эта задержка несколько неудобна, ведь мы уже должны были быть в городе, но если всё так сложилось, давайте как можно скорее покончим с этим и подведём черту под этой трагедией.

И если, может быть, после этого останется хоть какое-то время, я попытаюсь что-нибудь для вас сделать, хотя, должен признаться, в данный момент я совершенно теряюсь в догадках, что бы это могло быть.

. . . . .

Что же сделала с вами судьба, мои несчастные друзья? Я мог бы иметь в виду нашего друга Футаки с его бесконечными, гнетущими разговорами об отслаивающейся штукатурке, ободранных крышах, рушащихся стенах и ржавом кирпиче, с кислым привкусом поражения, отражающимся во всех его словах. Зачем тратить время на мелкие материальные детали? Почему бы вместо этого не поговорить о потере воображения, об ограничении кругозора, о рваной одежде, в которой вы стоите? Разве нам не следует обсуждать вашу полную неспособность вообще что-либо сделать? Пожалуйста, не удивляйтесь, если я буду выражаться резче обычного, но сейчас я склонен высказать своё мнение, чтобы быть с вами честным.