Открыл ей дверь. Халич, всё ещё завсегдатай фермы, даже «не удостоил её взглядом своего зоркого глаза», потому что с самого пробуждения не отрывал глаз от пустой бутылки перед собой и беспокоился лишь о том, не подшутил ли кто-нибудь над ним. Он зорко оглядел паб и, наконец, остановившись на хозяине, решил следить за ним, как ястреб, и при первой же возможности разоблачить его, каким негодяем он был. Он снова закрыл глаза и уронил голову на грудь, потому что не мог оставаться в сознании дольше нескольких минут, прежде чем сон одолевал его.

«Почти рассвет», — отметила госпожа Кранер. «У меня такое чувство, что они не придут».

Если бы только!» — пробормотал хозяин, вытирая лоб и обходя помещение с термосом, полным кофе. «Не паникуй», — ответил Кранер. «Они придут, когда будут готовы». «Конечно», — добавил Футаки. «Увидишь, уже скоро». Он медленно отпил дымящийся кофе, коснулся сохнущей рубашки, закурил и задумался, что будет делать Иримиас, когда приедет сюда. Насосы и генераторы, конечно, не помешал бы для начала капитальный ремонт. Всё машинное отделение требовало нового слоя известковой побелки, а окна и двери пришлось бы ремонтировать, потому что там постоянно дул сквозняк, от которого болела голова. Конечно, это будет нелегко, ведь здания были в плачевном состоянии, сады заросли сорняками, а из старого промышленного здания вынесли всё, что можно было использовать, оставив только голые стены, так что оно выглядело как после бомбардировки.

Но для Иримиаса нет такого слова, как «не могу»! И тогда, конечно, понадобится удача, потому что без удачи ничто не имеет смысла! Но удача приходит с умом! А ум Иримиаса был острым, как бритва. Даже тогда, вспоминал Футаки с улыбкой, когда его назначили начальником работ, именно к нему все бежали в случае беды, включая управляющих, потому что, как сказала тогда Петрина, Иримиас был «ангелом надежды для отчаявшихся людей с безнадежными трудностями». Но с бездонной глупостью ничего нельзя было поделать: неудивительно, что в конце концов он ушел. И как только он исчез, дела пошли под откос, и община погрузилась во все более глубокую пропасть. Сначала холод и гололед, затем ящур с горами мертвых овец, затем недельная задержка зарплаты, потому что не хватало денег, чтобы их выплатить, ... хотя к тому времени, как дело дошло до этого, все говорили, что все кончено, и что им придется закрыть магазин.

И вот что произошло. Те, кому было куда идти, убрались.

Спешили как могли; те, кто не успел, оставались. И начались ссоры, споры, безнадёжные планы, где каждый лучше других знал, что делать, или делал вид, что ничего не произошло. В конце концов, все смирились с чувством беспомощности, надеясь на чудо, с возрастающей тревогой поглядывая на часы, считая недели и месяцы, пока даже время не потеряло для них значения, и они целыми днями сидели на кухне, доставая то тут, то там несколько пенни и тут же пропивая их в баре. В последнее время он и сам привык жить в старом машинном отделении, покидая его только для того, чтобы зайти в бар или к Шмидтам. Как и другие, он больше не верил, что что-то может измениться. Он смирился с тем, что останется здесь на всю оставшуюся жизнь, потому что ничего не мог с этим поделать. Может ли такая старая голова, как он, приняться за что-то новое? Так он думал, но теперь всё кончено: всё это позади. Скоро здесь появится Иримиас, «чтобы всё как следует встряхнуть»… Он возбужденно ёрзал на стуле, потому что ему не раз казалось, будто кто-то пытается открыть дверь, но он приказал себе успокоиться («Терпение! Терпение...») и попросил у хозяина ещё чашку кофе. Футаки был не один: волнение ощущалось повсюду в баре, особенно когда Кранер, выглянув через стеклянную дверь, торжественно объявил: «На горизонте светлеет».

В этот момент все внезапно ожили, вино снова хлынуло рекой, и голос госпожи Кранер перекрыл все остальные, закричав: «Что это?

Похороны?!» Покачивая своими огромными бедрами, она обошла бар и оказалась перед Керекесом. «Эй, ты! Просыпайся! Сыграй нам что-нибудь на своем аккордеоне!» Фермер поднял голову и громко рыгнул. «Поговори с хозяином. Это его инструмент, а не мой». «Эй, хозяин!» — крикнула госпожа Кранер. «Где твой аккордеон?» «Взял, просто несу…» — пробормотал он, исчезая в кладовой. «Но тогда тебе действительно придется выпить». Он подошел к полкам с продуктами, достал покрытый паутиной инструмент, небрежно почистил его, затем, держа его поперек живота, передал Керекесу. «Осторожнее! Она немного темпераментна…»

Керекеш отмахнулся, просунул плечи в ремни, пробежался руками по клавишам инструмента, затем наклонился, чтобы допить свой бокал. «Так где же вино?!» — госпожа Кранер шаталась посередине комнаты, закрыв глаза. «Давай, принеси ему бутылку!» — торопила она хозяина и нетерпеливо топнула ногой. «Что с тобой,

Ты, ленивая дрянь! Не засыпай на мне!» Она уперла руки в бока и укоризненно отчитала смеющихся мужчин. «Трусы! Черви! Неужели у кого-то из вас не хватит смелости пройтись со мной?!» Халич не собирался позволять кому-либо называть его трусом и вскочил на ноги, притворившись, что не слышит крика жены («Стой на месте!»). Он подбежал к пани Кранер. «Пора танцевать танго!» Он закричал и выпрямился. Керекеш даже не взглянул на них, поэтому Халич просто схватил пани Кранер за талию и пустился в пляс. Остальные расступились, хлопая, подбадривая и подбадривая их, так что даже Шмидт не мог сдержать смеха, потому что они представляли собой поистине неотразимое зрелище: Халич, будучи как минимум на голову ниже своей партнёрши, скакал вокруг пани Кранер, пока она виляла своими огромными бёдрами, не двигая ногами. Словно оса забралась в рубашку Халича, и он пытался её вытащить. Первый чардаш закончился под громкие аплодисменты, грудь Халича разрывалась от гордости, и он едва сдерживался, чтобы не заорать в сторону одобрительной толпы: «Видите! Смотрите! Это я! Это Халич!» Следующие два номера чардаша были ещё более впечатляющими: Халич превзошёл самого себя серией сложных, совершенно неподражаемых манёвров, хотя он и прерывал их одной-двумя статуарными позами, в которых он почти застывал, подняв левую или правую руку над головой, словно опустев, в ожидании следующего мощного ритма, чтобы продлить свой необыкновенный и неповторимый момент славы новыми демоническими прыжками вокруг пыхтящей и кричащей фигуры госпожи Кранер. Каждый раз, когда танец заканчивался, Халич требовал танго, и когда Керекеш наконец смягчался и заиграл знакомую мелодию, отбивая ритм своими тяжёлыми ботинками, директор не мог больше сопротивляться и, подойдя к госпоже Шмидт, разбуженной шумом вокруг, прошептал ей на ухо: «Позвольте мне воспользоваться вашим случаем?» Когда они начали, он наконец смог похлопать правой рукой по спине госпожи Шмидт, и аромат её одеколона сразу же охватил его и зачаровал, поэтому танец начался несколько неловко, хотя бы потому, что ему отчаянно хотелось крепко обнять её и потеряться в её горячей, сияющей груди; на самом деле, ему пришлось проявить невероятное самообладание, чтобы поддерживать «обязательную дистанцию» между ними. Но это было не совсем безнадёжное положение, потому что госпожа Шмидт мечтательно прижималась к нему всё ближе, так близко, что, казалось, кровь вот-вот закипит, и когда музыка приняла ещё более романтичный оборот, она действительно прижалась заплаканными щеками к

плечо директора («Ты же знаешь, танцы – моя единственная слабость…»). В этот момент директор не выдержал и неловко поцеловал нежные складки шеи госпожи Шмидт; затем, осознав, что он только что сделал, он тут же выпрямился, но не успел извиниться, потому что женщина молча притянула его к себе. Госпожа Халич, чьё настроение сменилось с яростной и активной ненависти на глухое презрение, естественно, всё это наблюдала: ничто не могло укрыться от неё. Она прекрасно понимала, что происходит. «Но мой Господь, наш Спаситель, со мной», – пробормотала она, твёрдо стоя в своей вере, и только удивлялась, почему суд так медлит: где же адский огонь, который непременно уничтожит их всех?

«Чего они там, наверху, ждут?!» – подумала она. «Как они могут смотреть сверху на это кипящее гнездо зла, «прямиком из Содома и Гоморры», и ничего не делать?!» Будучи уверена в скором суде, она всё с большим нетерпением ждала своего часа суда и отпущения грехов, хотя, признавалась она, иногда – пусть даже на редкие минуты – сам дьявол подстрекал её глотнуть вина, а затем, под влиянием лукавого, она была вынуждена смотреть с греховным вожделением на одержимую дьяволом миссис.

Колеблющаяся фигура Шмидта. Но Бог твёрдо властвовал над её душой, и она, если понадобится, сразится с Сатаной в одиночку: пусть только Иримиас, восставший из собственного пепла, подоспеет вовремя и поддержит её, ибо нельзя было ожидать, что она одна положит конец гнусным нападкам директора. Она не могла не видеть, что дьявол одержал полную, пусть и временную, победу – именно в этом и заключалась его цель – над собравшимися в баре, ибо, за исключением Футаки и Керекеса, все были на ногах, и даже те, кто не смог ухватить ни госпожу Кранер, ни госпожу…

Шмидт стоял рядом с ними, ожидая, когда танец закончится, чтобы они могли выйти. Керекес был неутомим, отбивая ритм ногой позади себя.

«бильярдный стол», и нетерпеливые танцоры не давали ему ни минуты передохнуть и осушить бокал между номерами, постоянно ставя рядом с ним всё новые и новые бутылки, чтобы он не ослабевал. Керекеш тоже не возражал, а продолжал танцевать одно танго за другим, а потом просто повторял одно и то же снова и снова, хотя никто этого не замечал. Конечно, госпожа Кранер не могла удержать темп; дыхание её сбивалось, пот лился ручьём, ноги горели, и она, даже не дожидаясь конца следующего танца, резко повернулась на каблуках и ушла от взволнованного директора.

и откинулась на спинку стула. Халич побежал за ней с умоляющим, обвиняющим взглядом: «Рози, моя дорогая, моя единственная, ты же не оставишь меня вот так, правда? Следующей была бы я!» Госпожа Кранер вытиралась салфеткой и отмахнулась, задыхаясь: «О чём ты думаешь! Мне уже не двадцать!» Халич быстро наполнил стакан и сунул ему в руку. «Выпей это, Рози, дорогая! Тогда…!» «Не будет никакого

«Тогда»! – со смехом возразила госпожа Кранер. – «У меня нет сил, не то что у вас, мальчишек!» – «Что касается этого, Рози, дорогая, я и сам не ребёнок! Нет, но есть способ, Рози, дорогая!..» Но он не смог продолжить, потому что его взгляд теперь блуждал по вздымающейся и опадающей груди женщины. Он сделал глоток, откашлялся и сказал: «Я принесу вам круассан!» – «Да, было бы неплохо», – мягко сказала госпожа Кранер, когда он ушёл, и вытерла влажный лоб. И пока Халич нес поднос, она не сводила глаз с вечно энергичной госпожи Шмидт, которая мечтательно кружилась от одного мужчины к другому во время танго. – «А теперь давай займёмся этим с тобой».

Халич сел совсем рядом с ней. Он удобно откинулся на спинку стула, обняв одной рукой госпожу Кранер – ничем не рискуя, ведь его жена наконец-то уснула у стены. Они молча жевали сухие круассаны один за другим, и, должно быть, так и случилось, что когда они в следующий раз потянулись за одним, их взгляды встретились, потому что остался всего один круассан. «Здесь такой сквозняк, не чувствуешь?» – ёрзая, сказала женщина. Халич пристально посмотрел ей в глаза, сам прищурившись от выпитого. «Знаешь что, Рози, дорогая», – сказал он, вложив ей в руку последний круассан. «Давай съедим его вместе, хорошо? Ты начнёшь с этой стороны, я с другой, пока не дойдём до середины. И знаешь что, дорогая? Мы остановим сквозняк в двери вместе с остальными!» Госпожа Кранер расхохоталась. «Ты вечно меня морочишь! Когда же эта дыра в твоей голове заживёт? Очень хорошо... дверь... прекрати сквозняк...!» Но Халич был полон решимости. «Но, Рози, дорогая, это ты сказала, что сквозняк! Я тебя не морочу. Давай, откусывай!» И с этими словами он сунул один конец круассана ей в рот и тут же стиснул зубами другой конец. Как только он это сделал, круассан разломился надвое и упал им на колени, но они — их рты прямо напротив друг друга! — остались там неподвижно, а потом, когда у Халича закружилась голова, он собрал всю свою смелость и поцеловал женщину в губы. Миссис

Кранер моргнул в замешательстве и оттолкнул страстного Халича от себя.

её. «Ну-ну, Лайош! Это запрещено! Не валяй дурака! О чём ты думаешь!? Кто-нибудь может подглядывать!» Она поправила юбку. Танец закончился лишь тогда, когда окно и застеклённая часть двери озарились утренним светом. Хозяин и Келемен облокотились на стойку, директор плюхнулся на стол рядом со Шмидтом и госпожой Шмидт, Футаки и Кранер, словно обручённые, прижались друг к другу, а госпожа Халич склонила голову на грудь. Все крепко спали. Госпожа Кранер и Халич ещё немного пошептались, но сил встать и принести бутылку вина со стойки у них не хватило, и поэтому, в атмосфере мирного храпа, их тоже в конце концов охватило желание спать. Только Керекеш не спал. Он дождался, пока шёпот стих, затем встал, потянулся и молча, осторожно обогнул столы. Он нащупал бутылки, в которых ещё что-то оставалось, вынул их и расставил в ряд на «бильярдном столе»; он также осмотрел бокалы, и, обнаружив в одном из них каплю вина, быстро осушил его. Его огромная тень, словно призрак, следовала за ним по стене, иногда поднимаясь к потолку, а затем, когда её хозяин снова занял своё неопределённое место, она тоже улеглась в дальнем углу. Он смахнул паутину со шрамов и свежих царапин на своём пугающем лице, а затем…

– как мог – он слил остатки вина в один бокал и, пыхтя, жадно принялся пить. И так он пил без перерыва, пока последняя капля не исчезла в его толстом животе. Он откинулся на спинку стула, открыл рот и несколько раз попытался отрыгнуть, затем, не добившись успеха, положил руку на живот и, побредя в угол, засунул палец себе в горло, и его начало рвать. Допив, он выпрямился и вытер рот рукой. «Вот и всё», –

Он проворчал и снова удалился за «бильярдный стол». Он взял аккордеон и заиграл сентиментальную, меланхоличную мелодию. Он покачивал своим огромным телом взад и вперёд в такт нежной мелодии, и когда он дошёл до середины, в уголке его онемевшего века появилась слеза. Если бы кто-нибудь появился сейчас и спросил, что его вдруг взволновало, он бы не смог ответить. Он был один на один с пыхтящим звуком инструмента, и его не волновало, что он полностью погрузился в медленную военную мелодию. Не было причин прекращать играть, и, дойдя до конца, он начал снова, без перерыва, как ребёнок среди…