Халич, дорогой мой, скажи мне? Такого человека нет нигде. Во всяком случае, на свете нет. Что? Он терпеть не может, когда ему грубят?

Да, это единственное, на что он действительно злится, мой муж. Тот случай с врачом, потому что, ну, вы же знаете, какой он врач: обращается с людьми, как со своими собаками! Умный человек проигнорировал бы это и взял бы себя в руки, ведь это всего лишь врач, и всё это не имеет большого значения, лучше не обращать на это внимания, и всё. В любом случае, он далеко не такой плохой человек, каким кажется. Мне ли не знать миссис.

Халич, дорогой, ведь я ведь знаю его насквозь, знаю каждую его маленькую слабость, даже после всех этих лет!?» Футаки осторожно протянул руку, опираясь на трость, и пошатнулся к двери. Волосы у него были взъерошены, рубашка болталась на спине, лицо было белым как известь. С огромным трудом он вытащил клин и вышел наружу, но порыв свежего воздуха тут же повалил его на спину. Дождь лил как из ведра, каждая капля – «верный вестник гибели», – разбиваясь о поросшую мхом черепицу крыши бара, о ствол и ветви акации, о неровную мерцающую поверхность асфальтовой дороги наверху и, внизу, на площадке у двери, где в грязи лежало согбенное, дрожащее тело Футаки. Он лежал так долгие минуты, словно без сознания в темноте, а когда наконец смог расслабиться, то тут же уснул, так что если бы хозяину дома не пришло в голову примерно через полчаса спросить, куда он делся, найти его и привести в сознание («Эй! Ты что, с ума сошёл?! Убирайся…»). (вверх! Хочешь пневмонию?!) он мог бы остаться там до утра. Голова кружилась, он

прислонился к стене бара, отвергнув предложение хозяина («Пойдем, обопрись на меня, ты же тут промокнешь до нитки, так что прекрати...»), и просто стоял, одуревший и измученный под безжалостной силой дождя, видя, но не понимая изменчивый мир вокруг себя, пока...

Ещё через полчаса он промок до нитки и вдруг обнаружил, что снова протрезвел. Он заскочил за угол здания, чтобы пописать у старой голой акации, и, делая это, посмотрел на небо, чувствуя себя крошечным и совершенно беспомощным, и пока из него мощно и по-мужски хлынул бесконечный поток воды, он испытал новую волну меланхолии. Он продолжал смотреть на небо, разглядывая его, думая, что где-то…

Как бы далеко это ни было — должен быть конец великому шатру, раскинувшемуся над ними, ибо «так суждено, что всему приходит конец». «Мы рождаемся в этом хлеву мира, — думал он, а разум его всё ещё пульсировал, — словно свиньи, валяющиеся в собственном дерьме, и понятия не имеем, что означает вся эта возня у сосков, зачем мы участвуем в этой вечной схватке копытом копытом на тропинке, ведущей к корыту или к нашим кроватям в сумерках». Он застегнулся и отошёл в сторону, чтобы оказаться прямо под дождём. «Пойду, вымою мои старые кости, — проворчал он. — Вымой их хорошенько, ведь этот древний кусок дерьма скоро продержится». Он стоял, закрыв глаза, запрокинув голову, потому что ему хотелось избавиться от упрямого, постоянно возвращающегося желания узнать наконец, теперь, когда он близок к концу, ответ на вопрос: «В чём смысл Футаки?» Потому что лучше всего было бы смириться сейчас, смириться с тем последним моментом, когда его тело рухнет в последнюю канаву, рухнуть туда с тем же восторженным стуком, которого ожидаешь от младенца, впервые приветствующего мир; а затем он снова подумал о свинарнике и о свиньях, потому что чувствовал — хотя было бы трудно выразить это чувство словами, так пересохло во рту, — что никто никогда не подозревал, что утешающее самоочевидное провидение, которое заботится о нас всех ежедневно, («В один неизбежный рассветный час») окажется всего лишь светом, отражающимся от ножа мясника, и что это произойдет в то время, когда мы меньше всего этого ожидаем, в то время, когда мы даже не будем знать, почему мы должны столкнуться с этим непостижимым и ужасающим последним прощанием. «И нет спасения, и ничего нельзя с этим поделать», — думал он, встряхивая спутанные волосы, в еще более глубокой меланхолии, — «ибо кто вообще может постичь мысль, что кто-то, кто по какой-то причине с радостью продолжил бы жить вечно, должен быть изгнан с лица земли и провести вечность с

черви в каком-то тёмном, вонючем болоте». Футаки в юности был «любителем машин» и сохранил эту любовь даже сейчас, когда больше всего напоминал маленькую промокшую птичку, перепачканную и запачканную собственной блевотиной; и поскольку он знал, какая точность и порядок требуются даже от работы простого насоса, он думал, что если где-то существует действующий универсальный принцип («как это явно происходит в машинах!»), то («можно поспорить!») даже такой безумный мир должен подчиняться разуму. Он стоял в растерянности под проливным дождём, а затем, без всякого предупреждения, начал яростно обвинять себя. «Какой же ты идиот и болван, Футаки! Сначала валяешься, как свинья в навозе, а потом стоишь здесь, как заблудшая овца… Ты что, потерял остатки мозгов? И, словно не зная, что это последнее, что тебе следует делать, ты напиваешься вдребезги! Натощак!» Он гневно покачал головой, оглядел себя с ног до головы и, полный стыда, начал вытирать одежду, но без особого успеха.

С брюками и рубашкой, всё ещё перепачканными грязью, он быстро нашёл в темноте палку и попытался незаметно пробраться обратно в бар, чтобы позвать хозяина на помощь. «Тебе лучше?» — спросил хозяин, подмигивая, и провёл его в кладовую. «Там есть тазик и мыло, не беспокойся, можешь вытереться». Он стоял, скрестив руки, и не двигался, пока Футаки не закончил умываться, хотя и знал, что мог бы оставить его одного, но решил, что лучше остаться, потому что «мало ли что чёрт на людей находит». «Отчисти брюки как можно тщательнее и постирай рубашку», — сказал он. «Можешь высушить её на плите! Пока не доделаешь, можешь надеть вот это!» Футаки поблагодарил его, завернулся в рваное, покрытое паутиной старое пальто, пригладил мокрые волосы и последовал за хозяином из кладовой. Он не вернулся к Шмидтам, а вместо этого устроился рядом с плитой, расстелил на ней рубашку и спросил хозяина: «Есть что-нибудь поесть?» «Только молочный шоколад и круассаны», — ответил хозяин.

«Дайте мне два круассана!» — сказал Футаки, но к тому времени, как хозяин вернулся с подносом, жара его одолела, и он уснул. Было уже поздно, и не спали только госпожа Кранер, директор, Керекеш и госпожа Халич (которая, видя, что все устали, позволила себе поднести к губам бокал рислинга своего ничего не подозревающего мужа), поэтому Футаки встретил нагруженный поднос хозяина («Свежие круассаны, угощайтесь!») тихим бормотанием отказа, и круассаны были возвращены нетронутыми. «Хорошо,

Дайте этим трупам полчаса, и снова наступит время воскрешения… — яростно пробормотал хозяин, потягиваясь, прежде чем мысленно прикинуть, «как обстоят дела». Всё выглядело довольно безнадёжно, потому что выручка оказалась совсем не такой, как он изначально ожидал, и оставалось лишь надеяться, что глоток кофе образумит «пьяную толпу». Помимо финансовых потерь (потому что, «хе-хе», отсутствие дохода тоже было потерей), больше всего его раздражало то, что он был всего в шаге от того, чтобы провести миссис Шмидт в кладовую, когда она внезапно вырубилась и внезапно уснула, что заставило его снова подумать об Иримиасе (хотя он решил, что не позволит этой мысли «беспокоить его, потому что всё идёт своим чередом»), понимая, что они скоро приедут, и тогда «всё» будет кончено.

«Ждать, ждать, всё только ждать…» – пробормотал он, а затем вскочил на ноги, вспомнив, что поставил круассаны обратно на полку, не накрыв их целлофаном, хотя «эти мерзавцы» скоро снова поднимутся, и он будет носиться с подносом часами. Он давно привык к состоянию постоянной готовности и пребывал в нём с тех пор, как справился с первой волной гнева, точно так же, как ему больше не хотелось найти последнего владельца бара, «этого проклятого шваба», и сказать ему, что «в договоре ничего не было про пауков». Тогда, всего за два дня до открытия бара, оправившись от потрясения, он перепробовал все возможные способы избавиться от этих тварей, но, обнаружив невозможность, понял, что остаётся только снова поговорить со швабом в надежде убедить его немного снизить цену. Но он исчез с лица земли, чего нельзя сказать о пауках, которые продолжали

«радостно резвились» по этому месту, поэтому ему пришлось до конца жизни смириться с тем, что с этим ничего нельзя сделать, что он мог преследовать их с тряпками и тряпками и выползать из постели посреди ночи, но даже при этом он мог справиться лишь с «большинством из них», в лучшем случае. К счастью, это никогда не становилось главной темой для разговоров, потому что, пока он оставался открытым, а люди перемещались с места на место, пауки не могли «бродить и крушить всё вокруг»: даже они не были способны

«покрывая все, что движется, паутиной...» Проблемы всегда начинались после того, как последний клиент уходил, а он запирал магазин, мыл грязные стаканы, убирал вещи и закрывал книгу, в тот момент, когда он начинал убирать, потому что тогда каждый угол, каждая ножка стола и стула, каждая

Окно, плита, растущий ряд углов и полок, и даже ряд пепельниц на стойке покрывались тонкой паутиной. И ситуация ухудшалась ещё больше, потому что, закончив и улёгшись в кладовке, тихо ругаясь, он почти не мог спать, зная, что через несколько часов и его самого не пощадят. Учитывая это, неудивительно, что он с отвращением шарахался от всего, что напоминало ему о паутине, и часто, когда он больше не мог этого выносить, он набрасывался на железные прутья на окнах, но – к счастью – поскольку он брал их голыми руками, то не мог их по-настоящему повредить. «И всё это мелочи по сравнению…» – жаловался он жене. Ведь самое страшное было то, что он ни разу не видел настоящего паука, хотя в такие моменты не спал всю ночь за стойкой, но пауки словно чувствовали его присутствие, наблюдая за ними, и просто не появлялись. Даже после того, как он смирился с ситуацией, он все еще надеялся — хотя бы один раз —

чтобы увидеть кого-то из них. Так у него вошло в привычку время от времени

— не отрываясь от своего дела, — внимательно оглядел все вокруг, так же, как он сейчас осматривал углы.

Ничего. Он вздохнул, протёр стойку, собрал все бутылки со столов и вышел из бара, чтобы справить нужду за деревом.

«Кто-то идёт», – торжественно объявил он по возвращении. Весь бар тут же вскочил на ноги. «Кто-то? Что значит «кто-то»?» – воскликнула госпожа Кранер, побледнев. «Один?» «Один», – спокойно ответил хозяин. «А Петрина?» Халич развёл руками. «Я же говорил, что это всего один человек. Вот и всё, что я знаю!» «Ну тогда… это не он», – решил Футаки. «Верно, не он», – пробормотали остальные… Они откинулись на своих местах, разочарованно закурили или отпили из стаканов, и лишь немногие подняли глаза, когда госпожа Хоргош вошла в бар, но и те тут же отвернулись, отчасти потому, что, хоть она и не была особенно старой, она выглядела как старая карга, а отчасти потому, что её не очень любили в поместье («Для этой женщины нет ничего святого!» – заявила госпожа Кранер).

Госпожа Хоргос отряхнула пальто от дождя и, не говоря ни слова, подошла к стойке. «Что будете заказывать?» — холодно спросил хозяин. «Дайте мне бутылку пива. Там настоящий ад», — прохрипела госпожа Хоргос. Она оглядела бар, словно не из любопытства, а словно прибыла как раз вовремя, чтобы стать свидетельницей преступления. Наконец её взгляд остановился на Халиче.

Она обнажила свои красные беззубые десны и сказала хозяину: «Они

Похоже, они прекрасно проводят время». Её морщинистое, похожее на воронье, лицо лучилось презрением, вода всё ещё капала с пальто, которое, казалось, собралось у неё на спине горбом. Она поднесла бутылку ко рту и жадно начала пить. Пиво текло по её подбородку, и хозяин с отвращением смотрел, как оно стекает оттуда ей на шею. «Вы не видели мою дочь?» – спросила миссис.

Хоргос спросил: «Малышка». «Нет», — хрипло ответил хозяин. «Её здесь не было». Женщина прохрипела и сплюнула на пол. Она вытащила из кармана сигарету, закурила и выпустила дым в лицо хозяину. «Знаешь, дело в том», — сказала она, — «что мы вчера немного потусовались с Халичем, и теперь этот гад даже не умеет вежливо поздороваться. Я весь день проспала. Просыпаюсь вечером, и вокруг никого нет: ни Мари, ни Джули, ни малышки Саньи, никого из них. Но это неважно. Малышка куда-то смылась, я ей такую взбучку задам, когда вернётся. Ты же знаешь, как это бывает». Хозяин ничего не сказал.

Госпожа Хоргос допила оставшееся вино и тут же заказала ещё. «Значит, её здесь не было», — пробормотала она, морщась. «Эта маленькая шлюха!»

Хозяин дома сжал пальцы ног. «Я уверен, что она где-то на ферме.

«Она не из тех, кто сбегает», — сказал он. «Ещё как!» — огрызнулась женщина. «К чёрту её! Надеюсь, она получит по заслугам, и чем скорее, тем лучше.

Уже почти рассвет, а она на улице под дождём. Неудивительно, что я так измотана, что всё время валяюсь в постели». «И где ты оставила девчонок?» — крикнул Кранер. «А какое тебе до этого дело?» Госпожа Хоргос, полная ярости, бросила в ответ: «Это мои девчонки!» Кранер ухмыльнулся. «Ладно, ладно, не надо мне голову откусывать!» «Я тебе голову не откусываю, но ты не лезь не в своё дело!» Воцарилась тишина. Госпожа Хоргос повернулась спиной к пьющим, облокотилась на стойку и, запрокинув голову, сделала ещё один большой глоток.

«Мне это нужно от боли в желудке. Это единственное лекарство, которое помогает в такие моменты». «Знаю», — кивнул хозяин. «Хотите кофе?» Женщина покачала головой: «Нет, меня бы всю ночь рвало. Какой в кофе толк? Бесполезный!» Она снова взяла бутылку и выпила всё до последней капли. «Тогда спокойной ночи. Я пошла. Если увидите кого-нибудь из них, передайте им, чтобы возвращались домой и побыстрее. Я не собираюсь торчать здесь всю ночь.

Не в моём-то возрасте! Она сунула двадцатку хозяину, спрятала сдачу и направилась к двери. «Передай девчонкам, что спешить некуда, пусть не спешат», — рассмеялся Кранер за её спиной. Госпожа Хоргос что-то пробормотала и сплюнула на пол на прощание, когда хозяин…