«Эти плечи! Эти два сладких бёдра трутся друг о друга!

Эти бедра. И эти сиськи, господи!..» Его взгляд хотел охватить Целое сразу, но в своем волнении он мог сосредоточиться только на

«Сводящая с ума череда» подробностей. Кровь отхлынула от лица, закружилась голова: он буквально умолял поймать равнодушный («Как будто он какой-то простак...») взгляд госпожи Шмидт, и, не в силах освободиться от иллюзии, что может выразить любую жизненную ситуацию, от самой простой до самой сложной, одной лаконичной фразой, он спросил себя: «Разве любой мужчина не пожалел бы масла для такой женщины?»

Всё это было одним счастливым сном. Ах, если бы он знал, насколько всё безнадёжно, насколько он не соответствует её желаниям, он бы с тревогой снова ретировался в кладовую, чтобы залечить свои свежие раны, укрывшись там от враждебных взглядов окружающих и избежав злорадных насмешек, которые ему пришлось бы встретить. Потому что он даже не мог предположить, что то, что он принял за зазывные взгляды госпожи Шмидт, явно направленные на Кранера, Халича, директора и на него самого, и то, как она ввела их в эту опасную…

Водоворот желания с ее томно вытянутыми членами был лишь ее способом заполнить время, пока каждый дюйм ее воображения был отдан Иримиасу, ее воспоминания о нем, бившиеся о «травянистые скалы ее сознания, словно ревущее море в шторм», что, в сочетании с волнующими видениями их будущей совместной жизни, усиливало ее ненависть и отвращение к окружающему миру, миру, с которым «она должна была вскоре попрощаться». И если время от времени случалось, что она покачивала бедрами или позволяла жадным глазам насладиться видом ее заметной груди, то это было не только для того, чтобы заставить оставшиеся, весьма утомительные часы пролететь быстрее, но и потому, что это было подготовкой к долгожданной встрече с Иримиасом, в которой их два сердца «могли бы соединиться в воспоминаемых удовольствиях». Кранер и Халич (и даже директор) – в отличие от хозяина – были совершенно уверены, что надежды у них нет: их стрелы желания с глухим стуком падали к ногам госпожи Шмидт, но так они, по крайней мере, могли смириться с бессмысленностью своего желания: желание, по крайней мере, выживет и без своего объекта. Лысый, худой, высокий («но жилистый…») директор с непропорционально маленькой головой, обиженно сидел у бокала вина, позади Керекеша, в углу. Он совершенно случайно прослышал о предстоящем приезде Иримиаса, единственного образованного человека в округе! За исключением, конечно, вечно пьяного доктора. Кем эти люди себя возомнили? Что они задумали? Если бы ему в конце концов не надоела нелепая непунктуальность Шмидта и Кранера, и он не закрыл Культурный центр, убрав, как и было письменно обещано, проектор в безопасное место, и не решил «узнать новости» в баре, он мог бы так и не узнать о возвращении Иримиаса и Петрины… И что бы эти люди делали без него? Кто бы защитил их интересы? Неужели они думали, что он примет всё, что Иримиас, вероятно, предложит, как есть, без лишних вопросов? Кто ещё мог выдвинуться в качестве лидера такой толпы? Кто-то должен был взяться за дело, разработать план и составить список «всё необходимое»! Когда первый приступ ярости прошёл («Эти люди безнадёжны! Что делать? Конечно, нужно действовать методично, нельзя же всё откладывать на завтра…»), его внимание было разделено между госпожой…

Шмидт и детальная разработка такого плана, но он быстро отказался от последнего, потому что он был твердо убежден, основанный на многолетнем опыте, что «в любой момент времени следует концентрироваться только на одном

«Суть в том». Он был убеждён, что эта женщина отличалась от других. Не случайно она отвергала грубые, животные ухаживания всех местных жителей, одного за другим. Миссис Шмидт, как он чувствовал, нужен был «серьёзный мужчина, человек с неким весом», а не кто-то вроде Шмидта, Шмидта, чей грубый характер нисколько не соответствовал её вдумчивой, простой, но утончённой душе. И, «в конечном счёте», неудивительно, что женщину он влек – в этом не могло быть никаких сомнений – достаточно было знать, что она была единственной в поместье, кто никогда не пытался над ним посмеяться, даже после закрытия школы, и что она продолжала обращаться к нему как к

«директор». И, должно быть, потому, что то, как эта женщина вела себя с ним – совершенно независимо от вопроса привлекательности, то есть с явным и очевидным уважением – показывало, что она знала, что он просто ждет подходящего момента (когда нужные люди, настоящие, первоклассные фигуры как в человеческом, так и в профессиональном плане, вновь займут официальные должности, которые они оставили, чтобы освободить место для этой вульгарной орды клоунов в том, что могло быть лишь стратегическим, временным отступлением), чтобы отремонтировать здание и «энергично взяться» снова за преподавание. Госпожа Шмидт, конечно же – зачем это отрицать? – была очень красивой женщиной; ее фотографии, которые у него были (он сделал их много лет назад на дешевый, но тем более надежный фотоаппарат), были намного лучше, по его мнению, тех «крайне провокационных», которые он видел в «Фюлесе» , журнале игр и головоломок, с помощью которого он пытался прогнать эти бессонные, бесконечные ночи, полные тревоги... Но, возможно, под влиянием общепризнанного эффекта очередной опустошенной бутылки вина, его обычно ясные, методичные, организованные мысли внезапно изменили ему: желудок забурлил, «жилы» в голове застучали, и он уже был готов вскочить на ноги, не обращая внимания на болтовню этих примитивных «мужиков», и пригласить женщину к своему столу, когда его возбужденный взгляд, блуждающий туда-сюда по скрытым обещаниям тела госпожи Шмидт, внезапно встретился с ее собственным равнодушным взглядом поверх храпящей фигуры Керекеша, сгорбившегося над бильярдным столом, и шок от ее полного безразличия, казалось, пронзил его насквозь, вызвал румянец на лице и заставил его отступить за огромную тушу фермера, чтобы побыть «наедине со своим стыдом» или, по крайней мере, отказаться от этой мысли на час или около того, совсем как Галич, который, видя, что госпожа Шмидт, хотя и сидела напротив него, не услышала его, или, если услышала,

просто не хотел слушать его захватывающий рассказ о давно знакомых событиях —

резко остановился на полуслове и позволил Кранеру продолжать кричать и ссориться со все более разъяренным водителем, но — «извините!» —

без него, ибо он не собирался из-за этого ввязываться в перепалку, и, решив это, он смахнул паутину с одежды и с досадой уставился на сальную, самодовольную рожу хозяина, строившего глазки миссис Шмидт, потому что – после долгих раздумий – пришёл к выводу, что, поскольку «таким мерзавцам, как он, нет места в мире», обилие паутины, должно быть, новая уловка, часть хозяйского коварства. Какой же он был отъявленный негодяй! Мало того, что он постоянно раздражал людей своими детскими глупостями, теперь ему ещё и глазки строить миссис Шмидт. Потому что эта женщина была его единственной… или скоро станет, потому что даже слепой мог заметить, что она улыбнулась ему по крайней мере дважды, и он, в конце концов, улыбнулся в ответ!.. Учитывая все это — ведь это было ясно видно, особенно с таким острым зрением, как у него, как общепризнанно,

– что нет предела тому, до чего готов был опуститься этот разбойник, этот бесстыдный эксплуататор, этот позорный мошенник!.. У него было полно денег, его кладовая была доверху забита вином, бренди и едой, не говоря уже о том, что было в самом баре, не говоря уже о машине у входа, и всё же ему хотелось ещё! И ещё, и ещё. Этот человек был ненасытен! А теперь ему ещё и пускала слюни на госпожу Шмидт! На этот раз он зашёл слишком далеко! Халич был сделан из более крепкого теста: он не собирался терпеть такую дерзость! Все думают, что он просто робкий мышонок, но это только видимость, внешний вид. Что ж, пусть приведут Иримиаса и Петрину! Внутренний человек был способен на такое, о чём они и мечтать не могли! Он опрокинул вино, прищурился на свою каменно-внимательную жену и потянулся за новой порцией, но, к его величайшему удивлению – он отчётливо помнил, что оставалось ещё по меньшей мере два бокала – бутылка оказалась пустой. «Кто-то украл моё вино!» – закричал он и вскочил на ноги, сверкая глазами, но, не встретив ни одного испуганного, виноватого взгляда, проворчал и откинулся на спинку стула. Табачный дым стал настолько густым, что сквозь него почти ничего не было видно: масляный обогреватель выдавал тепло, его верх раскалялся докрасна, так что все были облиты потом. Шум становился всё громче и громче, потому что самые шумные – Кранер, Келемен, госпожа Кранер и, когда она пришла в себя, госпожа Шмидт – пытались перекричать шум, а теперь, в довершение всего, проснулся Керекеш и требовал…

Ещё одна бутылка от хозяина. «Это ты так думаешь, приятель!» Кранер, спотыкаясь, шагнул вперёд. Держа стакан в руке, он размахивал руками прямо перед носом Келемена, вены на лбу вздулись, серые, словно катаракта, глаза злобно сверкали. «Я тебе не «приятель», — водитель вскочил на ноги, окончательно потеряв самообладание. — Я никогда никому не был «приятелем»,

Понятно?!» Хозяин попытался успокоить их из-за прилавка («Да оставьте вы это, ладно? От вашего шума голова у человека раскалывается!»), но Келемен обошел стол Футаки и подбежал к прилавку. «Ну, так вы ему и скажите! Кто-то же должен ему сказать!» Хозяин поковырял в носу. «Что ему сказать? Да вы что, не можете просто забыть, разве не видите, что он всех расстраивает!» Но вместо того, чтобы успокоиться, Келемен разозлился еще больше. «Так вы тоже не понимаете! Вы что, все тупые?!» — заорал он и начал бить кулаками по прилавку: «Когда я… да, я… подружился с Иримиасом… под Новосибирском… в лагере для военнопленных, тогда никакой Петрины не было! Понимаете?! Петрины нигде не было!» «Что значит нигде? Где-то же он был, правда?» У Келемена буквально шла пена изо рта, и он изо всех сил пнул стойку. «Слушай, если я говорю, что он нигде не был, значит, нигде не был. Просто… нигде!» «Ладно, ладно», — попытался его успокоить хозяин: «Как скажешь, а теперь будь добр, возвращайся к своему столику и перестань пинать мою стойку!» Кранер скривился и крикнул поверх головы Футаки: «Где ты был?! И как ты вообще оказался в «Новосибирске», или как там, чёрт возьми? Слушай, приятель, если не можешь удержаться от выпивки, перестань пить!» Келемен с мучительным выражением лица посмотрел на хозяина, затем повернулся к Кранеру и, покачав головой, чтобы передать нужную смесь ярости и горечи, довольно величественно взмахнул рукой, выражая свое невежество в отношении этого человека... Он пошатнулся к своему столу и попытался успокоиться, сев поудобнее, но просчитался, опрокинул стул и, потянув его за собой, в итоге растянулся на полу. Это было уже слишком для Кранера, и он разразился смехом. «Что с тобой... Ты, болван... Ты, большой пьяный болван?!... У меня животы лопаются! И что этот... этот... он... он утверждает...

...Быть военнопленным в... Нет, это слишком!..» Выпучив глаза, держась рукой за живот, он сумел пробраться к столу Шмидтов, остановился за миссис Шмидт и резко обнял ее. «Вы слышали это...» — начал он, его голос все еще прерывался смехом: «Этот человек — этот человек здесь — он пытался сказать мне...

Ты его слышал?! . . . » «Нет, не слышал, но в любом случае мне это неинтересно!»

Госпожа Шмидт резко отдернулась, пытаясь освободиться от лопатообразных рук Кранера. «И убери от меня свои грязные лапы!» Кранер пропустил это мимо ушей и навалился на неё всем телом, затем – как будто случайно – скользнул рукой вниз по распахнутой блузке госпожи Шмидт. «О! Здесь так приятно и тепло», – ухмыльнулся он, но женщина одним яростным движением освободилась, обернулась и, собрав всю свою силу, нанесла ему сильный удар. «Ты!» – рявкнула она на Шмидта, увидев, что Кранер не перестаёт ухмыляться. «Ты сидишь тут! Как ты можешь это терпеть?! Его руки были повсюду!?» С огромным усилием Шмидт поднял голову от стола, но, на пределе своих сил, тут же снова опустился. «Чего ты ворчишь?» Он пробормотал и заикал. «Просто… пусть… руки… куда угодно! Хоть кто-то ими… наслаждается…» Но к этому времени хозяин уже вскочил и набросился на Кранера, как бойцовый петух. «Ты думаешь, это какой-то бордель? Ты думаешь, это место именно так и есть! Бордель?!» Но Кранер просто стоял, больше похожий на быка, чем на петуха, не дрогнув, но посмотрев на него искоса, прежде чем внезапно оживиться. «Бордель! Вот именно, приятель! Вот именно!» Он обнял хозяина за плечи и потащил его к двери.

«Сюда, приятель! Выбираемся из этой вонючей дыры! Пойдём на мельницу!»

Вот это я называю жизнью там, внизу... Давай, не мешай!..

Но хозяину удалось ускользнуть от него, и он быстро юркнул обратно за стойку, ожидая, чтобы «пьяный идиот» наконец заметил, что его коренастая жена уже давно стоит у двери, уперев руки в бока и сверкая глазами. «Я тебя не слышу! Ну же, расскажи и мне!» — прошипела она мужу на ухо, когда он столкнулся с ней. «Куда ты собрался?! В жопу своей матери?!» Кранер тут же протрезвел.

«Я?» — он посмотрел на неё непонимающе. «Я? Зачем мне куда-то идти? Я никуда не пойду, потому что мне нужен мой единственный и любимый малыш, и никто другой!» Госпожа Кранер высвободилась из рук мужа и продолжила, ткнув в него пальцем. «Я дам тебе…»

«маленький милый», и без сомнения, и ты протрезвеешь к утру, иначе маленький милый поставит тебе синяк под глазом, который ты не забудешь!» Хотя она была на две головы ниже его ростом, она схватила кроткого, как ягненок, Кранера за рукав рубашки и толкнула его на стул: «Ты посмеешь встать снова без моего разрешения, я говорю тебе

ты, ты пожалеешь об этом...» Она наполнила свой стакан, осушила его с гневом, огляделась, глубоко вздохнула и повернулась к госпоже Халич («Вертеп порока, вот что это! Но ещё будут слёзы, вопли и скрежет зубовный, как и предсказывает пророк!»), которая наблюдала за происходящим с мрачным удовлетворением. «На чём я остановилась?» Госпожа Кранер подхватила свой обрывочный разговор, предостерегающе погрозила пальцем мужу, осторожно потянувшемуся за стаканом. «О да! Другими словами, мой муж порядочный человек, мне не на что жаловаться, и в этом вся правда! Всё дело в выпивке, понимаете, в выпивке! Если бы не это, масло не таяло бы у него во рту, поверьте мне, масло не таяло бы. Он может быть таким хорошим человеком, когда захочет! И он может работать, понимаете, работать за двоих! Ну и что, что у него есть пара недостатков, Боже мой! У кого же нет недостатков, миссис?