Шмидт плюхнулся вперёд и ухватился за край стола. «Я бы тебя не спрашивал, если бы ты сам не сказал, что не уедешь отсюда сейчас. Зачем тебе всё это? И это всего на год... на год, и всё!.. Надо, понимаешь, надо. На те тряпки, в которых я стою, ничего не куплю. Даже клочка земли не достанешь. Одолжи мне хоть десять, а?» «Ни за что!» — ответил Футаки. «Мне всё равно. Я и гнить здесь не хочу!» Шмидт покачал головой, чуть не расплакавшись, а затем снова начал, упрямый, но всё более беспомощный, опираясь локтями на кухонный стол, который качался при каждом его движении, словно принимая свою сторону, умоляя партнёра «иметь сердце», надеясь, что его «приятель» откликнется на его жалкие жесты. И это не потребовало бы больших усилий, поскольку Футаки уже почти решил сдаться, когда его взгляд внезапно упал на миллион пылинок, кружащихся в тонком луче солнца, а нос уловил сырой запах кухни. Внезапно во рту у него появился кислый привкус, и он подумал, что это смерть. С тех пор, как работы были разделены, с тех пор, как люди так же спешили уехать, как и…

приехать сюда, и поскольку он – вместе с несколькими семьями, врачом и директором, которому, как и ему, некуда было идти, – не мог двигаться, всё повторялось один и тот же день за днём: он пробовал один и тот же скудный набор еды, зная, что смерть означает привыкание сначала к супу, затем к мясным блюдам, а затем, наконец, к пожиранию самих стен, долго и мучительно пережёвывая куски перед тем, как проглотить, медленно потягивая вино, которое редко ставили перед ним, или воду. Иногда его охватывало непреодолимое желание отломить кусок азотистой штукатурки в машинном зале старого депо, где он жил, и засунуть его в рот, чтобы распознать вкус знака «Бдительность ! » среди тревожного буйства привычных вкусов. Смерть, как он чувствовал, была лишь своего рода предупреждением, а не безнадежным и окончательным концом. «Я же не подарок прошу, – продолжал Шмидт, уставая. – Это в долг. Понимаешь? В долг. Я верну всё до последнего цента ровно через год». Они сидели за столом, оба измученные. Глаза Шмидта горели от усталости, Футаки яростно изучал загадочные узоры каменной плитки. Нельзя показывать страха, подумал он, хотя и сам бы затруднился объяснить, чего именно он боится. «Скажи мне вот что. Сколько раз я ходил в Шикес один, в эту невыносимую жару, где боишься дышать воздухом, чтобы не сгорели внутренности?! Кто раздобыл дрова? Кто построил эту овчарню?! Я внёс столько же, сколько ты, Кранер или Халич! А теперь у тебя хватает наглости просить у меня в долг. Ах да, и всё вернётся, когда мы увидимся в следующий раз, а?!» «Другими словами, — ответил Шмидт оскорбленно, — вы мне не доверяете». «Черт возьми, верно!»

Футаки резко ответил: «Вы с Кранером встречаетесь до рассвета, планируете смыться со всеми деньгами, а потом ждёте, что я вам поверю?! Вы меня за идиота держите?» Они молча сидели рядом. Женщина гремела посудой у плиты. Шмидт выглядел побеждённым. Руки Футаки дрожали, когда он свернул сигарету, встал из-за стола, прихрамывая, подошёл к окну, левой рукой оперся на трость и смотрел, как дождь льётся по крышам. Деревья клонились на ветру, их голые ветви описывали в воздухе угрожающие дуги. Он думал об их корнях, живительном соке, о пропитанной земле и о тишине, о невысказанном чувстве завершённости, которого так боялся. «В таком случае скажи мне…!» — спросил он нерешительно. — «Зачем ты вернулся, на этот раз…» «Зачем? Зачем?!» — проворчал Шмидт. «Потому что именно это пришло нам в голову — и прежде чем мы смогли

Одумайся, мы были на пути домой, и обратно... А тут ещё эта женщина... Оставил бы я её здесь?...» Футаки понимающе кивнул. «А как же Кранеры?» — спросил он через некоторое время. «Какая у тебя с ними договорённость?» «Они застряли здесь, как и мы. Они хотят направиться на север. Госпожа Кранер слышала, что там есть старый заброшенный сад или что-то в этом роде. Встретимся у перекрёстка после наступления темноты. Так мы и договорились». Футаки вздохнул: «Впереди долгий день. А как же остальные?

Как Галицкий?..» Шмидт уныло потёр пальцы: «Откуда мне знать? Галицкий, наверное, весь день проспит. Вчера в Хоргосе была большая вечеринка. Его светлость, управляющий, может катиться к чёрту с первым же автобусом! Если из-за него будут какие-то проблемы, я утоплю этого сукина сына в первой же канаве, так что расслабься, приятель, расслабься». Они решили подождать на кухне до наступления ночи. Футаки придвинул стул к окну, чтобы следить за домами напротив, пока Шмидт, одолеваемый сном, сгорбился над столом и захрапел. Женщина вытащила из-за шкафов большой армейский сундук, обмотанный железными ремнями, вытерла пыль внутри и снаружи, а затем молча начала упаковывать вещи. «Дождь идёт», — сказал Футаки. «Я слышу», — ответила женщина. Слабый солнечный свет едва пробивался сквозь беспорядочную массу облаков, медленно двигавшихся на восток: свет на кухне померк, словно в сумерках, и было трудно понять, были ли мягко вибрирующие пятна на стене просто тенями или признаками отчаяния, скрывавшегося за их слабыми надеждами. «Я поеду на юг», — заявил Футаки, глядя на дождь. «По крайней мере, там зимы короче. Я арендую небольшой участок земли неподалеку от какого-нибудь растущего города и проведу день, болтая ногами в миске с горячей водой...»

Капли дождя тихонько стекали по обеим сторонам окна из-за щели шириной в палец, тянувшейся от деревянной балки до оконной рамы, медленно заполняя её, а затем, проталкиваясь вдоль балки, снова разделяясь на капли, которые начали капать на колени Футаки, в то время как он, настолько погружённый в свои видения далёких мест, что не мог вернуться в реальность, не заметил, что действительно мокрый. «Или я мог бы пойти работать ночным сторожем на шоколадной фабрике... или, может быть, уборщиком в женском интернате... и постараюсь всё забыть, буду только каждую ночь отмачивать ноги в тазике с горячей водой, пока проходит эта грязная жизнь...» Дождь, который до сих пор тихо моросил, вдруг превратился в настоящий ливень, словно река, прорвавшаяся через

плотина, затопляющая и без того задыхающиеся поля, самые нижние из которых были изрезаны извилистыми каналами, и хотя сквозь стекло ничего нельзя было разглядеть, он не отворачивался, а смотрел на червивую деревянную раму, с которой выпала замазка, как вдруг в окне появилась неясная фигура, в которой со временем удалось распознать человеческое лицо, хотя сначала он не мог понять, чьё оно, пока ему не удалось разглядеть пару испуганных глаз, и тут он увидел «свои собственные измученные черты» и узнал их с потрясением, похожим на укол боли, потому что почувствовал, что дождь делает с его лицом именно то, что сделает время. Он смоет его. В этом отражении было что-то огромное и чуждое, какая-то пустота, исходящая от него, движущаяся к нему, смешанная из наслоений стыда, гордости и страха.

Вдруг он снова почувствовал кислый привкус во рту и вспомнил колокола, звонившие на рассвете, стакан воды, кровать, ветку акации, холодные каменные плиты пола на кухне, и, подумав обо всем этом, он сделал горькое лицо. «Миска горячей воды!.. Чёрт побери!.. Разве я не мою ноги каждый день...»

? – надулся он. Где-то позади него раздались сдавленные рыдания. – И что же тебя тогда мучает? – Госпожа Шмидт не ответила ему, а отвернулась, её плечи сотрясались от рыданий. – Ты меня слышишь?

Что с тобой?» Женщина посмотрела на него, затем просто села на ближайший табурет и высморкалась, словно человек, которому слова кажутся бессмысленными. «Почему ты молчишь?» Футаки настаивал: «Что, чёрт возьми, с тобой такое?» «Куда же нам идти!» — взорвалась миссис.

Шмидт: «В первом же городе, куда мы приедем, нас обязательно остановит какой-нибудь полицейский!

Разве ты не понимаешь? Они даже не спросят наших имён!» «Что ты несёшь?» Футаки сердито возразил: «У нас будет куча денег, а что касается тебя…» «Именно это я и имею в виду!» – перебила его женщина: «Деньги! У тебя-то хоть какой-то смысл есть! Уйти с этим гнилым старым сундуком… как с толпой нищих!» Футаки был в ярости. «Хватит, хватит! Не вмешивайся. Тебя это не касается. Твоё дело – заткнуться». Госпожа Шмидт не давала ему покоя. «Что?» – рявкнула она. «А в чём моя работа?» «Забудь», – тихо ответил Футаки. «Потише, а то разбудишь его». Время тянулось очень медленно, и, к счастью для них, будильник давно перестал работать, так что не было даже тиканья, которое могло бы напомнить им о времени. Тем не менее, женщина смотрела на неподвижные стрелки, время от времени помешивая рагу с паприкой, пока двое мужчин сидели

Они устало стояли у дымящихся тарелок перед собой, не прикасаясь к ложкам, несмотря на постоянные уговоры госпожи Шмидт продолжить («Чего вы ждете? Хотите есть ночью, промокнув до нитки в грязи?»). Свет они так и не включили, хотя во время томительного ожидания предметы сталкивались друг с другом, кастрюли у стены оживали вместе с иконами, и даже показалось, что кто-то лежит в постели. Они надеялись избавиться от этих галлюцинаций, украдкой поглядывая друг на друга, но все три лица излучали беспомощность, и хотя они знали, что не смогут начать до наступления темноты (ведь были уверены, что госпожа Халич или управляющий будут сидеть у их окон, с еще большей тревогой наблюдая за дорогой в Шикес теперь, когда Шмидт и Кранер опоздали почти на полдня), то Шмидт, то женщина делали движение, словно говоря: «К черту осторожность, давайте начнем». «Они пошли смотреть фильм», — тихо объявил Футаки. «Госпожа Халич, госпожа Кранер и менеджер Халич».

Кранер?» Шмидт резко спросил: «Где?» И он бросился к окну. «Он прав. Он чертовски прав», – кивнула госпожа Шмидт. «Тише!» Шмидт повернулся к ней: «Не торопись так, дорогая!» Футаки успокоила его: «Умная женщина. В любом случае, нам нужно дождаться темноты, не так ли? И так никто ничего не заподозрит, верно?» Шмидт нервничал, но снова сел за стол и закрыл лицо руками. Футаки уныло продолжал курить у окна. Госпожа Шмидт вытащила из глубины кухонного шкафа кусок бечёвки и, поскольку замки были слишком ржавыми, чтобы закрыться, обвязала им сундук и поставила его у двери, прежде чем сесть рядом с мужем, сжав руки. «Чего мы ждём?» – спросила Футаки. «Давай поделим деньги». Шмидт украдкой взглянул на жену. «Разве у нас мало времени на это, приятель?» Футаки встал и присоединился к ним за столом. Он раздвинул ноги и, потирая щетинистый подбородок, пристально посмотрел на Шмидта: «Я предлагаю разделить». Шмидт провёл рукой по лбу. «О чём ты волнуешься? Ты получишь свою долю, когда придёт время». «Тогда чего же ты ждёшь, приятель?» «Что за суета?

Подождём, пока Кранер не поступит. Футаки улыбнулся. «Смотри, всё очень просто. Мы просто делим пополам то, что у тебя есть. А когда получим то, что нам причитается, разделим это на перекрёстке». «Хорошо», — согласился Шмидт.

«Принеси фонарик». «Я принесу», – взволнованно вскочила женщина. Шмидт сунул руку в карман пальто и вытащил перевязанный бечёвкой свёрток, слегка промокший насквозь. «Подождите», – крикнула госпожа Шмидт и

Быстро протёр стол тряпкой. «Сейчас». Шмидт сунул листок бумаги под нос Футаки («Документ, — сказал он, — просто чтобы вы видели, что я не пытаюсь вас обмануть»), который склонил голову набок и быстро осмотрел его, прежде чем произнёс: «Давайте посчитаем». Он вложил фонарик в руку женщины и сияющими глазами наблюдал, как банкноты проходили сквозь короткие пальцы Шмидта и медленно складывались у дальнего конца стола, и, пока он смотрел, его гнев медленно улетучивался, потому что теперь он понимал, как «у человека может настолько закружиться голова от вида такой суммы денег, что он готов многим рискнуть, чтобы завладеть ею». Вдруг он почувствовал, как его желудок сжался, рот наполнился слюной, и, когда потная пачка в руке Шмидта начала съеживаться и разбухать в стопках на другой стороне стола, мерцающий неровный свет в руке миссис Шмидт, казалось, светил ему в глаза, как будто она нарочно делала это, чтобы ослепить его, и он почувствовал головокружение и слабость, придя в себя только когда надтреснутый голос Шмидта объявил: «Вот и вся сумма!» Но как раз когда он потянулся вперед, чтобы взять свою половину, кто-то прямо у окна крикнул: «Вы с нами, миссис Шмидт, дорогая?» Шмидт выхватил фонарик из руки своей жены и щелкнул им, указывая на стол, шепча: «Быстрее, спрячьте его!» Миссис Шмидт молниеносно сгребла все это в кучу и засунула купюры себе между грудей, почти беззвучно пробормотав: «Мисс-нас Га-ликс!»

Футаки прыгнул, чтобы спрятаться между плитой и шкафом, прижавшись спиной к стене, видимый лишь двумя фосфоресцирующими точками, словно кот. «Иди и покажи ей, чтобы катилась к чёрту!» — прошептал Шмидт, провожая её до двери, где она на мгновение замерла, потом вздохнула и вышла в коридор, прочищая горло. «Ладно, ладно, я пойду!» «С нами всё будет хорошо, если только она не увидела свет!»

Шмидт прошептал Футаки, хотя сам в это не верил, и, спрятавшись за дверью, так нервничал, что едва мог устоять на месте. «Если она посмеет сделать шаг, я её задушу», — подумал он в отчаянии и сглотнул. Эти ранние утренние колокола, неожиданное появление госпожи Халич — это, должно быть, заговор, какая-то важная связь, и, когда его медленно окутал дым, это снова разожгло его воображение. «Может быть, в поместье уже теплится жизнь?

Они могли бы привезти новые машины, приехать новые люди, и всё могло бы начаться заново. Они могли бы отремонтировать стены, покрыть здания свежим слоем известки и запустить насосную станцию. Им может понадобиться…

Машинист, не так ли? — В дверях стояла миссис Шмидт, ее лицо было бледным.

«Вы можете выйти», — сказала она хриплым голосом и включила свет.

Шмидт подскочил к ней, яростно моргая. «Что ты делаешь? Выключи! Они могут нас увидеть!» Миссис Шмидт покачала головой. «Забудь. Все знают, что я дома, не так ли?» Шмидт был вынужден кивнуть в знак согласия, схватив её за руку. «Так что случилось? Она заметила свет?» «Да», — ответила миссис Шмидт, — «но я сказала ей, что так нервничаю из-за того, что ты всё ещё не вернулась, что заснула в ожидании, а когда я внезапно проснулась и включила свет, лампочка перегорела. Я сказала, что как раз меняла лампочку, когда она позвала, и поэтому фонарик горел…» Шмидт одобрительно пробормотал, а затем снова забеспокоился: «А как же мы? Что она сказала… она нас заметила?» «Нет, я уверена, что нет». Шмидт вздохнул с облегчением. «Тогда чего же, ради всего святого, ей было нужно?» Женщина выглядела озадаченной. «Она сошла с ума», — тихо ответила она. «Ничего удивительного», — заметил Шмидт. «Она сказала...»