Содержание
Первая часть
Новости об их пришествии
II Мы воскресли
III Чтобы знать что-то
IV Работа паука I
V Распутывание
VI Работа паука II
Вторая часть
VI Иримиас произносит речь
V. Перспектива, вид спереди
IV Небесное видение? Галлюцинация?
III. Перспектива, вид сзади
II Ничего, кроме работы и забот
Я Круг Замыкается
Авторские права
Также Ласло Краснахоркай
László Krasznahorkai
САТАНИНСКОЕ ТАНГО
ТАНЦЫ
Первая часть
Новости об их пришествии
II Мы воскресли
III Чтобы знать что-то
IV Работа паука I
(∞)
V Распутывание
VI Работа паука II
(Сиська Дьявола, Сатанинское танго)
Вторая часть
VI Иримиас произносит речь
V. Перспектива, вид спереди
IV Небесное видение? Галлюцинация?
III. Перспектива, вид сзади
II Ничего, кроме работы и забот
Круг Замыкается
САТАНИНСКОЕ ТАНГО
В таком случае, я буду скучать по этой вещи, пока жду её. — ФК
ПЕРВАЯ ЧАСТЬ
1
НОВОСТИ ОБ ИХ ПРИХОДЕ
Однажды утром в конце октября, незадолго до того, как первые капли беспощадно долгих осенних дождей начали падать на потрескавшуюся и солончаковую почву в западной части поместья (позже вонючее жёлтое море грязи сделало бы тропы непроходимыми, а город – слишком недоступным), Футаки проснулся от звона колоколов. Ближайшим возможным источником была одинокая часовня примерно в четырёх километрах к юго-западу в старом поместье Хохмайс, но там не только не было колокола, но и башня обрушилась во время войны, и на таком расстоянии было слишком далеко, чтобы что-либо услышать. И в любом случае, они не казались ему далёкими, эти звонко-гулкие колокола; их торжествующий звон разносился ветром и, казалось, доносился откуда-то совсем рядом («Они словно с мельницы…»). Он оперся локтями на подушку, чтобы смотреть в кухонное окно размером с мышиную нору, которое было частично запотевшим, и направил свой взгляд на бледно-голубое рассветное небо, но поле было неподвижным и безмолвным, омываемым только теперь все более слабым звоном колокола, и единственный свет, который можно было увидеть, был тот, что мерцал в окне доктора, чей дом стоял далеко от других на другой стороне, и то только потому, что его обитатель годами не мог спать в темноте. Футаки затаил дыхание, потому что ему хотелось узнать, откуда идет шум: он не мог позволить себе пропустить ни единой случайной ноты быстро затихающего звона, каким бы далеким он ни был («Ты, должно быть, спишь, Футаки...»).
Несмотря на хромоту, он был известен своей легкой походкой и бесшумно, как кошка, ковылял по ледяному каменному полу кухни, открывал окна и высовывался («Никто не спит? Неужели люди не слышат? Есть ли
Никого больше нет рядом?»). Резкий влажный порыв ветра ударил его прямо в лицо, так что ему пришлось на мгновение закрыть глаза, и, кроме крика петуха, далекого лая и яростного завывания поднявшегося всего несколько минут назад ветра, он ничего не слышал, как бы ни прислушивался, кроме глухого биения собственного сердца, словно всё это было лишь какой-то игрой или призрачным полусном («…Как будто кто-то там хочет меня напугать»). Он печально посмотрел на угрожающее небо, на выгоревшие остатки терзаемого саранчой лета, и вдруг увидел на ветке акации, словно в видении, череду весны, лета, осени и зимы, словно всё время было легкомысленной интермедией в гораздо более обширных пространствах вечности, блестящим фокусом, чтобы создать из хаоса нечто, казалось бы, упорядоченное, установить точку обзора, с которой случайность могла бы начать выглядеть необходимостью… ...и он увидел себя пригвождённым к кресту собственной колыбели и гроба, мучительно пытающимся вырвать своё тело, лишь в конце концов отдавшимся – совершенно голым, без опознавательных знаков, раздетым до самого необходимого – на попечение людей, чьей обязанностью было омывать трупы, людей, исполняющих приказ, отданный в сухом воздухе на фоне шума палачей и живодёров, где он был вынужден смотреть на человеческое состояние без тени жалости, без единой возможности вернуться к жизни, потому что к тому времени он точно будет знать, что всю жизнь играл с мошенниками, которые крали карты и которые, в конце концов, лишат его даже последнего средства защиты, надежды когда-нибудь вернуться домой. Он повернул голову на восток, некогда родину процветающей промышленности, а теперь лишь ряд ветхих и заброшенных зданий, наблюдая, как первые лучи разбухшего красного солнца пробиваются сквозь верхние балки заброшенного фермерского дома, с которого свисала черепица. был раздет. «Мне действительно нужно принять решение. Я не могу больше здесь оставаться». Он снова юркнул под тёплое одеяло и подпер голову рукой, но не мог закрыть глаза; сначала его пугал призрачный звон колокольчиков, но теперь наступила угрожающая тишина: он чувствовал, что теперь может случиться всё, что угодно. Но он не пошевелил и мускулом, пока окружающие его предметы, которые до сих пор просто слушали, не начали нервный разговор (скрипнул буфет, задребезжала кастрюля, фарфоровая тарелка скользнула обратно на полку), и тогда он отвернулся от кислого запаха потной миссис.
Шмидт нащупал рукой стакан воды, оставленный у кровати.
и осушил его залпом. Сделав это, он освободился от своего детского страха: вздохнул, вытер вспотевший лоб и, зная, что Шмидт и Кранер только что сгоняют скот, чтобы перегнать его на запад от Шиков, к фермерским коровникам на западе, где они в конце концов получат восьмимесячную тяжелую зарплату, и что это займёт добрых пару часов, решил попробовать ещё немного поспать. Он закрыл глаза, повернулся на бок, обнял женщину и почти задремал, когда снова услышал колокольчики. «Ради бога!» Он откинул одеяло, но как только его голые мозолистые ноги коснулись каменного пола, колокольчики внезапно замолчали («Как будто кто-то подал сигнал…»)… Он сидел, сгорбившись, на краю кровати, сложив руки на коленях, пока пустой стакан не привлёк его внимание. Горло пересохло, правая нога мучилась от простреливающей боли, и теперь он не решался ни встать, ни снова залезть под одеяло. «Я уезжаю самое позднее завтра». Он оглядел смутно функционирующие предметы на пустой кухне: от плиты, заляпанной пригоревшим жиром и остатками еды, до корзины без ручки под кроватью, шаткого стола, пыльных икон на стене и кастрюль, и наконец его взгляд остановился на крошечном окне и голых ветвях акации, склонившихся над домом Галичей.
дом с помятой крышей и шатающейся трубой, из которой валил дым, и сказала: «Я возьму то, что принадлежит мне, и уйду сегодня ночью!.. Не позже завтрашнего дня, во всяком случае. Завтра утром». «Боже мой!» — воскликнула миссис Шмидт, внезапно проснувшись, и огляделась в сумерках, испуганная, грудь ее тяжело вздохнула, но, увидев, что все смотрят на нее со знакомым выражением, она с облегчением вздохнула и откинулась на подушку. «Что случилось? Плохие сны?» — спросил ее Футаки. Миссис Шмидт в страхе смотрела в потолок. «Господи, действительно ужасные сны!»
Она снова вздохнула и приложила руку к сердцу. «Что за дела! Я?!..»
Кто бы мог подумать?.. Я сидел в комнате, и... вдруг в окно постучали. Я не осмелился открыть, просто стоял и смотрел сквозь шторы. Я видел только его спину, потому что он уже тряс дверную ручку, а потом его рот, когда он орал. Бог знает, что он говорил. Он был небрит, и казалось, что его глаза были сделаны из стекла... это было ужасно... Потом я вспомнил, что прошлой ночью только один раз повернул ключ и знал, что к тому времени, как я доберусь туда, будет слишком поздно, поэтому я быстро захлопнул кухонную дверь, но потом понял, что не...
У меня есть ключ. Я хотел закричать, но из моего горла не вырвалось ни звука. Потом, не помню точно, почему и как, вдруг у окна появилась госпожа Халич, корча рожи — вы знаете, как это бывает, когда она корчит рожи…
и в любом случае, она смотрела на кухню, а затем, я не знаю как, она исчезла, хотя к тому времени мужчина снаружи пинал дверь и должен был пройти через нее через минуту, и я подумал о ноже для хлеба и бросился к шкафу, но ящик был застрял, и я все пытался его открыть... Я думал, что умру от ужаса... Потом я услышал, как он с силой распахнул дверь, и он шел по коридору. Я все еще не мог открыть ящик. Вдруг он оказался там, у кухонной двери, как раз когда мне наконец удалось открыть ящик, чтобы схватить нож, и он приближался, размахивая руками... но я не знаю... внезапно он оказался лежащим на полу в углу у окна, и, да, с ним было много красных и синих кастрюль, которые начали летать по кухне... и я почувствовал, как пол задвигался подо мной, и, только представьте, вся кухня тронулась с места, как машина... ...и я ничего не помню после этого... — закончила она и облегчённо рассмеялась. — Мы прекрасная пара, — Футаки покачал головой. — Я проснулась — как ты думаешь? — от того, что кто-то звонил в колокола... — Что! — женщина уставилась на него в изумлении. — Кто-то звонил в колокола? Где? — Я тоже не понимаю. На самом деле, не один раз, а два, один за другим...
Настала очередь миссис Шмидт покачать головой. «Ты… ты сойдешь с ума». «А может, мне всё это приснилось», — нервно проворчал Футаки. «Попомни мои слова, сегодня что-то произойдёт». Женщина сердито повернулась к нему.
«Ты всегда это говоришь, заткнись, да?» Внезапно они услышали скрип открывающейся сзади калитки и испуганно уставились друг на друга. «Это, должно быть, он», — прошептала миссис Шмидт. «Я чувствую». Футаки в шоке резко сел.
«Но это невозможно! Как он мог вернуться так скоро...» «Откуда мне знать...! Иди! Иди сейчас же!» Он вскочил с кровати, схватил одежду, сунул её под мышку, закрыл за собой дверь и оделся. «Моя палка.
Я оставил там свою палку!» Шмидты не пользовались этой комнатой с весны.
Зеленая плесень покрывала потрескавшиеся и облупившиеся стены, но одежда в шкафу, который регулярно чистили, тоже была покрыта плесенью, как и полотенца и все постельное белье, и всего за пару недель столовые приборы, хранившиеся в ящике для особых случаев, покрылись слоем ржавчины, а ножки большого стола, покрытого кружевом, разболтались, занавески пожелтели, а лампочка перегорела.
Однажды они решили перебраться на кухню и остаться там, и, поскольку всё равно ничего нельзя было сделать, чтобы предотвратить это, оставили комнату на произвол судьбы, населённую пауками и мышами. Он прислонился к дверному косяку и размышлял, как бы ему выбраться незамеченным. Ситуация казалась безнадёжной, ведь ему предстояло пройти через кухню, а он чувствовал себя слишком слабым, чтобы вылезти через окно, где его в любом случае заметили бы пани Кранер или пани Халич, которые полжизни выглядывали из-за штор, чтобы следить за происходящим снаружи.
Кроме того, если бы Шмидт её обнаружил, его палка немедленно выдала бы, что он где-то в доме прячется, и тогда он мог бы вообще не получить свою долю, зная, что Шмидт не считает подобные вещи шуткой; что его тут же выгонят из поместья, куда он примчался семь лет назад, услышав о его успехе – через два года после основания поместья – когда он был голоден и имел только одну пару рваных брюк и выцветшее пальто с пустыми карманами, чтобы стоять. Госпожа Шмидт вбежала в прихожую, пока он прикладывал ухо к двери. «Не жалуйся, дорогая!» – услышал он хриплый голос Шмидта: «Делай, как я тебе говорю. Понятно?» Футаки почувствовал прилив крови. «Мои деньги!» Он чувствовал себя в ловушке. Но у него не было времени думать, поэтому он всё-таки решил вылезти из окна, потому что «что-то нужно сделать немедленно». Он уже собирался открыть задвижку окна, когда услышал, как Шмидт идёт по коридору. «Он сейчас пописать пойдёт!» Он на цыпочках вернулся к двери и затаил дыхание, прислушиваясь. Услышав, как Шмидт закрывает дверь на задний двор, он осторожно проскользнул на кухню, где, бросив взгляд на нервно ёрзающую миссис Шмидт, молча поспешил к входной двери, вышел и, убедившись, что сосед вернулся, громко хлопнул дверью, словно только что вошёл.
«Что случилось? Никого дома? Эй, Шмидт!» — крикнул он во весь голос, а затем, чтобы не дать ему времени сбежать, тут же распахнул дверь и преградил Шмидту выход из кухни. «Так-так!» — спросил он с насмешкой. «Куда мы так торопимся, приятель?» Шмидт совершенно растерялся: «Нет, ну я тебе скажу, приятель!
Не волнуйся, приятель. Я помогу тебе вспомнить, ладно? — продолжил он, нахмурившись. — Ты хотел смыться с деньгами! Я прав? Угадал с первого раза? Шмидт всё ещё молчал, лишь моргал. Футаки покачал головой. — Ну, приятель. Кто бы мог подумать? Они вернулись.
на кухню и сели друг напротив друга. Шмидт нервно перебирал предметы на плите. «Слушай, приятель…» Шмидт пробормотал: «Я могу объяснить…» Футаки отмахнулся. «Мне не нужны никакие объяснения!
Скажите, Кранер в курсе дела? Шмидт вынужден был кивнуть. «В какой-то степени».
«Сукины дети!» — разъярился Футаки. «Вы думали, что сможете меня обмануть».
Он склонил голову и задумался. «А теперь? Что теперь?» – наконец спросил он. Шмидт развел руками. Он был зол: «Что ты имеешь в виду: что теперь? Ты же один из нас, приятель». «Что ты имеешь в виду?» – спросил Футаки, мысленно подсчитывая суммы. «Давай разделим на троих», – неохотно ответил Шмидт. «Но держи рот на замке». «Об этом можешь не беспокоиться». Госпожа Шмидт стояла у плиты и отчаянно вздохнула. «Ты что, с ума сошёл? Думаешь, тебе это сойдёт с рук?» Шмидт сделал вид, будто не слышал её. Он пристально посмотрел на Футаки. «Вот, ты не можешь сказать, что мы не прояснили этот вопрос. Но я хочу тебе кое-что ещё сказать, приятель. Ты не можешь меня сейчас сдать».
«Мы ведь заключили сделку, не так ли?» «Да, конечно, в этом нет никаких сомнений, ни секунды!» — продолжал Шмидт, и его голос перешёл в жалобный стон. «Всё, о чём я прошу… Я хочу, чтобы вы одолжили мне свою долю на короткий срок!
Всего на год! Пока мы где-нибудь обоснуемся... — И какую ещё часть твоего тела ты хочешь, чтобы я отсосал?! — рявкнул на него Футаки.