это могло бы компенсировать погасший огонек сигареты ее брата, и она не раз вздрагивала от холода, когда подходила к нему и цеплялась за выступающий подоконник бара, потому что ее одежда промокла насквозь, а кружевная занавеска липла к ее разгоряченному телу и ощущалась как лед.

Она встала на цыпочки, но не смогла дотянуться до окна, поэтому пришлось подпрыгнуть, чтобы заглянуть внутрь. Из-за того, что стекло запотело от её дыхания, она услышала лишь невнятный лепет, звон разбитого стекла, ещё один стук и обрывки смеха, которые быстро растворились в более громком человеческом разговоре. Голова раскалывалась: ей казалось, будто стая невидимых птиц кричит и кружит вокруг неё. Она отпрянула от света из окна, прислонилась спиной к стене и мечтательно уставилась на землю, на которую падал свет. Поэтому лишь в последний момент она услышала тяжёлые шаги и хрипы – кто-то вышел с дороги и поднялся по ступенькам к двери. Времени на побег уже не было, поэтому она просто стояла у стены, прижавшись ногами к земле, надеясь, что её не заметят. Она шевельнулась, только когда увидела доктора, и в панике бросилась к нему. Она вцепилась в его промокшее пальто и с радостью бы спряталась в нем, но не расплакалась только потому, что доктор не обнял ее, и она просто стояла перед ним, опустив голову, с колотящимся сердцем, с пульсирующей кровью в ушах, и не понимала, что доктор что-то говорит, а понимала только, что он нетерпеливо хочет от нее избавиться, и, не разобрав слов, она быстро почувствовала облегчение, которое сменилось непонятной горечью оттого, что вместо того, чтобы обнять ее, он отсылал ее прочь. Она не могла понять, что случилось с доктором, с тем единственным мужчиной, который когда-то «всю ночь просидел у её постели, вытирая пот со лба», почему ей приходится бороться с ним, чтобы удержать его и не дать ему оттолкнуть её, но, во всяком случае, она просто не могла отпустить край его пальто и сдалась только тогда, когда увидела, что всё вокруг них — внезапно — рушится и поднимается, и пытаться удержать доктора было безнадёжно, потому что в конце концов всё кончено, и она с ужасом смотрела, как земля разверзлась под ними, и доктор исчез в бездонной яме. Она бросилась бежать, и хор лающих голосов, словно дикие псы, преследовал её, и она чувствовала, что это конец, что она больше ничего не может сделать, что эти вопли вот-вот схватят её и раздавят в порошок.

грязь, и вдруг всё стихло, и остались лишь гул ветра и тихий стук миллиона крошечных капель дождя, покрывающих землю вокруг неё. Она осмелилась лишь немного замедлить шаг, дойдя до границы поместья Хохмайс, но остановиться не смогла. Ветер хлестал капли дождя ей в лицо, кардиган расстегнулся, и она не могла перестать кашлять.

Пугающие слова Саньи и неприятный инцидент с врачом навалились на нее с такой силой, что она была неспособна думать; ее внимание привлекали мелочи: шнурки развязались... кардиган был расстегнут... неужели у нее все еще был бумажный пакет?.. К тому времени, как она добралась до канала и остановилась у дыры в земле, ее охватило странное спокойствие. «Да», — подумала она. «Да, ангелы видят это и понимают». Она посмотрела на взъерошенную землю вокруг дыры, на воду, капающую со лба ей в глаза, и земля перед ней начала очень медленно колебаться. Она завязала шнурки, застегнула кардиган и попыталась засыпать дыру, утыкая землю ногой. Она остановилась и отошла. Она повернулась в сторону и увидела мертвое тело Микура, распростертое на земле. Кошачья шерсть пропиталась водой, глаза её остекленели, устремившись в никуда, живот странно сник. «Ты пойдёшь со мной», – тихо сказала она трупу и вытащила его из грязи. Она крепко обняла его и задумчиво, но решительно двинулась в путь. Она некоторое время шла вдоль канала, затем свернула перед фермой Керекес, выйдя на длинную извилистую тропинку вокруг поместья Постелеки, которая, пересекая мощёную дорогу в город, ведёт прямо мимо руин замка Вайнкхайм к туманному лесу Постелеки. Она старалась идти так, чтобы подошвы сапог не так больно терлись о пятки, потому что знала, что путь предстоит долгий: к рассвету ей нужно быть в поместье Вайнкхайм. Она радовалась, что не одна, и Микур немного согревает её живот. «Да».

Она тихо повторила про себя: «Ангелы видят это и понимают». Теперь она чувствовала более открытый покой: деревья, дорога, дождь, даже ночь – всё излучало спокойствие. «Что бы ни случилось, всё к лучшему», – подумала она.

Всё наконец стало просто, навсегда. Она видела ряды голых акаций по обе стороны дороги, пейзаж, исчезающий во тьме в нескольких метрах от неё, чувствовала дождь и удушающий запах грязи и точно знала, что поступает абсолютно правильно. Она обдумывала события этого дня и улыбалась, понимая, как всё это связано: она чувствовала, что это не случайность, не случайность, а…

Невыразимо прекрасная логика, которая объединяла их. Она также знала, что не одна, ведь всё и все – отец наверху, мать, братья и сёстры, доктор, кот, эти акации, эта грязная тропа, это небо и ночь внизу – всё зависело от неё, как и она сама зависела от всего остального. «Каким великим чемпионом я могу стать! Мне просто нужно продолжать». Она ещё крепче прижала Микура к себе, посмотрела на незыблемое небо и тут же остановилась. «Я принесу пользу, когда буду там». Небо на востоке медленно светлело, и к тому времени, как первые лучи солнца коснулись разрушенных стен замка Вайнкхайм и проникли сквозь проёмы и огромные окна в выгоревшие, заросшие комнаты, Эсти уже всё подготовила. Она положила Микура справа от себя и, разделив оставшееся содержимое пополам по-братски, и проглотив свою половину, запив ее небольшим количеством дождевой воды, положила бумажный пакет слева от себя на гнилую доску, потому что хотела быть уверенной, что брат его не хватится.

Она легла посередине, вытянула ноги и расслабилась. Она откинула волосы со лба, сунула большой палец в рот и закрыла глаза.

Не о чем беспокоиться. Она прекрасно знала, что её ангелы-хранители уже в пути.

VI

РАБОТА ПАУКА II

ДЬЯВОЛЬСКАЯ СИСЬКА, САТАНИНСКОЕ ТАНГО

То, что позади меня, всё ещё остаётся впереди. Неужели человек не может отдохнуть?

Футаки сказал себе в плохом настроении, когда, ступая мягко, как кошка, опираясь на трость, он догнал упорно молчащего Шмидта и то молчаливую, то воющую госпожу Шмидт за «личным столиком» справа от стойки, и тяжело опустился на стул, пропустив мимо себя слова женщины («Насколько я могу судить, вы, должно быть, пьяны! Я думаю, это немного ударило мне в голову, я не должен так смешивать свои напитки, но ... Но вы такой джентльмен ...»), когда он схватил новую бутылку и поставил ее на середину стола с глупым выражением лица, удивляясь, почему он должен был вдруг почувствовать себя таким мрачным, потому что, на самом деле, не было абсолютно никаких причин быть таким мрачным, в конце концов, сегодня был не просто старый день, потому что он знал, что хозяин окажется прав, и что «им осталось ждать всего несколько коротких часов» Иримиас и Петрина должны были приехать, и что их прибытие положит конец годам «ужасного страдания», нарушит сырую тишину и остановит этот адский погребальный колокол, тот самый, что не давал людям спать по утрам, так что им приходилось беспомощно стоять там, обливаясь потом, пока всё медленно разваливалось на части. Шмидт, который отказывался произнести ни слова с тех пор, как они вошли в бар (и только бормотал, отворачиваясь от «всякой чёртовой штуки» в оглушительном шуме, когда Кранер и миссис Шмидт делили деньги), теперь поднял голову и яростно навалился на жену, которая неуверенно покачивалась на краю своего

стул («У тебя все в голове, не говоря уже о твоей заднице!.. Ты пьян как тритон»), а затем повернулся к Футаки, который как раз собирался наполнить их стаканы.

«Не давай ей больше, чёрт возьми! Ты что, не видишь, в каком она состоянии?!»

Футаки не ответил и не попытался оправдаться, лишь жестом показал, что полностью с ним согласен, и быстро поставил бутылку на место. Он часами пытался объяснить всё Шмидту, но тот лишь покачал головой: по его словам, «у них был единственный шанс, и они его упустили», сидя здесь, в баре, как «трусливые овцы», вместо того, чтобы воспользоваться суматохой, созданной Иримиасом и Петриной, и тихонько смыться с деньгами и, что ещё лучше,

«Кранера могли бы оставить здесь гнить...» Однако Футаки продолжал твердить о том, что с завтрашнего дня всё будет по-другому, что Шмидту следует просто успокоиться, потому что на этот раз им действительно повезло, Шмидт лишь скорчил презрительную мину и промолчал, и так всё продолжалось до тех пор, пока Футаки не понял, что они никогда не сойдутся во взглядах, поскольку, хотя его старый приятель, возможно, и готов был признать, что Иримиас — «реальная возможность», он не соглашался с тем, что другого выхода нет: без него (и без Петрины, конечно же) они бы просто спотыкались, как слепые, ничего не понимая, бранились, дрались друг с другом, «как приговорённые лошади на бойне». Где-то в глубине души он, конечно же, знал —

понимал сопротивление Шмидта, ведь они годами были прокляты неудачами, хотя он думал, что надежда на то, что Иримиас позаботится о делах и что в результате все улучшится, может означать, что они наконец смогут «заставить все это работать», потому что Иримиас был единственным человеком, способным

«сохраняя то, что разваливается, когда мы у власти». Какое тогда имело бы значение, что неопределённая сумма денег растворилась в дыму? По крайней мере, им не нужно было бы так горевать, беспомощно наблюдая, как день за днём отваливается штукатурка, трескаются стены, проседают крыши; и им не пришлось бы мириться со всё более медленным биением сердец и нарастающим онемением конечностей. Потому что Футаки был уверен, что ни этот цикл неудач, повторяющийся из недели в неделю, из месяца в месяц, в котором одни и те же, но всё более запутанные планы внезапно и неизбежно рассыпаются в прах, ни всё более слабеющее стремление к свободе не представляли реальной опасности: напротив, именно эти силы держали их вместе, потому что невезение и полное уничтожение — далеко не одно и то же, но сейчас, в этом самом последнем положении дел, о неудаче не могло быть и речи. Как будто реальная угроза исходила откуда-то извне, от…

где-то под ногами, хотя источник её был неясен: человек вдруг находит тишину пугающей, он боится пошевелиться, он съеживается в углу, надеясь, что она защитит его: даже жевание там становится пыткой, а глотание – мучением, так что в конце концов он даже не замечает, что всё вокруг замедляется, что он всё больше сжимается, а затем обнаруживает, что его стратегическое отступление на самом деле – не что иное, как окаменение. Футаки испуганно огляделся, закурил сигарету, дрожащими руками, и жадно допил всё, что было в стакане. «Не стоит пить», – ругал он себя. «Всякий раз, когда я это делаю, я не могу не думать о гробах». Он вытянул ноги, удобно откинулся на спинку кресла и решил больше не предаваться страшным мыслям; он закрыл глаза и позволил теплу, вину и шуму пропитать его кости. И нелепая паника, охватившая его в одно мгновение, в следующее мгновение исчезла: теперь он слушал лишь веселые шутки вокруг и был так тронут, что едва сдерживал слезы, потому что прежнюю тревогу сменила благодарность за привилегию после всех страданий сидеть среди этого шума, возбуждённый и оптимистичный, вдали от всего, с чем ему только что пришлось столкнуться. Если бы, выпив восемь с половиной стаканов, у него остались силы, он обнял бы каждого из своих потных, жестикулирующих спутников, хотя бы потому, что не мог устоять перед желанием придать форму этому глубокому чувству. Беда была в том, что у него неожиданно сильно заболела голова, ему стало жарко, желудок вздулся, а лоб покрылся потом. Он снова погрузился в себя, совершенно ослабев, и попытался облегчить свое состояние глубоким дыханием, так что он даже не услышал слов миссис Шмидт («Что с тобой? Оглох что ли? Эй, Футаки, тебе плохо?»), которая, увидев, как Футаки массирует живот, с бледным и явно страдающим лицом, просто помахала («Ну и ладно.

Кто-то другой, на кого не стоит рассчитывать!..») и повернулась к хозяину, который уже давно смотрел на неё с самым похотливым выражением. «Жара невыносимая! Янош, сделай что-нибудь, ради всего святого!» Но он словно не услышал её «в этом адском грохоте»: лишь развёл руками и, не отвечая на чушь госпожи Шмидт о батарее, многозначительно кивнул ей. Поняв, что её усилия напрасны, женщина сердито села и расстегнула верхнюю пуговицу лимонно-жёлтой блузки, к удовольствию хозяина, который с удовольствием смотрел на неё, довольный тем, что его терпеливый труд принёс желаемые плоды.

Уже несколько часов он тайком и с похвальным усердием разжигал огонь, и наконец, одним быстрым движением, поднял и отодвинул в сторону ручку масляного обогревателя – кто, в конце концов, заметил бы это во всей этой суматохе? – чтобы госпожа Шмидт могла «освободиться» сначала от пальто, а затем от кардигана, её чары действовали на него с ещё большей силой, чем прежде. По какой-то непостижимой причине она всегда отвергала его ухаживания, все его попытки – хотя он никогда не сдавался – терпели неудачу, и муки, которые он испытывал из-за её отказов, с каждым разом всё возрастали. Но он терпеливо ждал и ждал, потому что с самого первого раза, когда он застал миссис Шмидт на мельнице в объятиях молодого тракториста, – и вместо того, чтобы вскочить и с позором убежать, она просто продолжала стоять, оставив его стоять с пересохшим горлом, пока молодой человек наконец не довёл её до оргазма, – он знал, что потребуется долгая борьба, чтобы завоевать её. Однако с тех пор, как несколько дней назад ему стало известно, что узы между Футаки и миссис Шмидт, так сказать, «ослабли», он едва мог скрыть свою радость, чувствуя, что теперь его очередь, что это его шанс раз и навсегда. Теперь, когда он ослабел при виде того, как миссис Шмидт нежно пощипывает блузку на груди и обмахивается ею, его руки начали неудержимо дрожать, а глаза едва не затуманились.