Шмидт покачала головой. Она прижалась носом к своему плащу и обнюхала его изнутри и снаружи, затем стул, затем опустилась на колени и принялась расспрашивать дальше. Её лицо почти касалось пола, когда она вдруг выпрямилась и заявила: «Это запах земли».

В

РАСПУТЫВАНИЕ

Это было непросто. Тогда ей потребовалось два дня, чтобы сообразить, куда поставить ногу, за что ухватиться и как протиснуться через невероятно узкую дыру, образовавшуюся между несколькими планками, выходящими под карниз с задней стороны дома; Теперь, конечно, всё это заняло всего полминуты и было сопряжено лишь с лёгким риском: одним удачным движением нужно было вскочить на поленницу, накрытую чёрным брезентом, ухватиться за желоб, просунуть левую ногу в щель, сдвинуть её в сторону, затем с силой ворваться головой вперёд, одновременно пиная опору свободной ногой, – и вот она уже внутри старой голубятни на чердаке, в этом единственном владении, тайны которого были известны только ей, где ей не нужно было бояться внезапных необъяснимых нападений старшего брата, хотя ей и приходилось остерегаться, чтобы не вызвать подозрений у матери и старшей сестры своим долгим отсутствием, ведь если бы они раскрыли её тайну, то немедленно выгнали бы её с голубятни, и тогда все дальнейшие усилия были бы напрасны. Но какое всё это имело теперь значение! Она стянула промокший свитер, поправила свой любимый розовый наряд с белым воротником и села у «окна», закрыла глаза и, дрожа, готовая вот-вот прыгнуть, прислушивалась к шуму дождя по плитке. Её мать спала где-то внизу, в доме, сёстры ещё не вернулись, хотя уже было время чая, поэтому она была практически уверена, что никто не будет её искать этим днём, за исключением разве что Саньи, и никто никогда не знал, где его найти, из-за чего все его появления были внезапными и неожиданными, словно он искал ответ на какой-то давний вопрос.

Загадка поместья, которую никто не мог разгадать, – тайна, которую можно было раскрыть только внезапным нападением. Дело в том, что у неё не было реальных причин для страха, потому что никто её никогда не искал; напротив, ей было твёрдо приказано держаться подальше, особенно – и это случалось часто –

когда в доме был гость. Она оказалась в этой ничейной земле, потому что была неспособна подчиняться приказам; ей не разрешалось ни приближаться к двери, ни уходить слишком далеко, потому что она знала, что её могут вызвать в любой момент («Принеси мне бутылку вина. Быстрее!» или «Купи мне три пачки сигарет, моя девочка, марки Kossuth, ты же не забудешь, правда?»), и если она хоть раз провалит свою миссию, её больше никогда не пустят в дом. Потому что у неё ничего другого не оставалось: мать, когда её «по обоюдному согласию» отправили домой из спецшколы, поставила её работать на кухне, но страх перед неодобрением…

Когда тарелки разбивались об пол, или эмаль откалывалась от кастрюли, или когда в углу оставалась паутина, или когда суп оказывался невкусным, или когда рагу с паприкой было слишком солёным, – она в конце концов теряла способность выполнять даже самые простые задачи, так что ничего не оставалось, как выгнать её из кухни. С тех пор её дни были наполнены судорожной тревогой, и она пряталась за амбаром, а иногда и в глубине дома, под карнизом, потому что оттуда могла следить за дверью кухни, так что, хотя её оттуда и не было видно, если бы её позвали, она бы немедленно появилась. Необходимость постоянно быть начеку вскоре привела к полному разрушению ее эмоций: ее внимание было почти полностью сосредоточено на кухонной двери, но она отметила, что с такой острой остротой это почти равносильно острой боли, каждая деталь двери обрушивалась на нее одновременно, два грязных стекла над ней, сквозь которые она мельком увидела мелькание кружевных занавесок, прикрепленных там канцелярскими кнопками, а под ней — брызги засохшей грязи и линия дверной ручки, наклонившейся к земле; другими словами, ужасающая сеть форм, цветов, линий; не только это, но и точное состояние самой двери, меняющееся в соответствии с ее странно изрезанным чувством времени, в котором возможные опасности представлялись каждое мгновение. Когда любой период неподвижности внезапно заканчивался, все вокруг нее менялось вместе с ним: стены дома проносились мимо нее, как и изогнутая дуга карниза, окно меняло положение, свинарник и запущенная клумба проплывали мимо нее слева направо, земля под ее ногами менялась, и казалось, что она стоит перед своей матерью или

Старшая сестра, внезапно появившаяся перед ней, не заметив при этом открытой двери. Ей хватило лишь одного мгновения, чтобы узнать их, ведь больше ей и не требовалось, ведь тени матери и сестры постоянно отпечатывались в воздухе перед ней: она ощущала их присутствие, не видя их, знала, что они здесь, что она столкнулась с…

их

там внизу,

Точно так же, как она знала, что они возвышаются над ней настолько, что если она хоть раз поднимет глаза и увидит их, их образ может расколоться, потому что их невыносимое право возвышаться над ней было настолько неоспоримым, что одного лишь видения, которое она им представила, вполне хватило бы, чтобы взорвать их. Звенящая тишина простиралась лишь до неподвижной двери, а дальше она с трудом различала гневный приказ матери или сестры от грохота («Ты кого угодно доведешь до инфаркта! Зачем ты так мечешься? Тебе тут нечем заняться! Иди, выходи и поиграй где-нибудь!»), который быстро затихал, когда она убегала прятаться за амбаром или под карнизом, чтобы облегчение победило панику, от которой она никогда не могла полностью освободиться, потому что она могла в любой момент возобновиться. Конечно, играть ей было некогда, не то чтобы у неё под рукой была кукла, или книжка со сказками, или стеклянный шарик, с которым – если бы кто-то незнакомый появился во дворе или если бы кто-то из дома выглянул в окно, чтобы проверить её – она могла бы притвориться, что играет, но она не смела, потому что постоянное состояние бдительности уже давно мешало ей погрузиться в какую-либо игру. Не только потому, что быстро меняющееся настроение брата определяло, какие предметы попадались ей для игры…

безжалостно решая, какие вещи она может оставить и как долго — но из-за игр, в которые она должна была играть, что она могла играть в качестве своего рода защиты, чтобы удовлетворить ожидания своей матери и сестры относительно «того рода игр, в которые она должна играть», поскольку таким образом им не приходилось терпеть ежедневный стыд от того, что она («Если мы позволим ей!») «подглядывает за нами, как больная, наблюдая за всем, что мы делаем». Только здесь, наверху, в старой неиспользуемой голубятне, она чувствовала себя в полной безопасности: здесь ей не нужно было играть; не было двери, «через которую могли бы войти люди» (её отец заколотил дверь как первый этап какого-то никогда не выполненного плана в смутном и далёком прошлом), и не было окна, «в которое могли бы заглянуть люди», поскольку она сама заклеила два

Цветные фотографии, вырванные из газет, разложены по выступающим ячейкам, чтобы «сделать красивый вид»: на одной был морской берег на закате, на другой – заснеженная вершина горы с оленем на переднем плане. Конечно, всё кончено навсегда. Сквозняк продувал сквозь щель, когда-то занимаемую старой чердачной дверью: она вздрогнула. Она потянулась к свитеру, но он ещё не высох, поэтому она взяла одно из своих главных сокровищ – лоскут белого кружева, найденный среди тряпок на кухне, – и накинула его на себя, вместо того чтобы спуститься в дом, разбудить мать и попросить у неё сухую одежду. Она бы не поверила в свою смелость, даже вчера не могла себе этого представить. Если бы она промокла вчера, то немедленно переоделась бы, потому что знала: если она заболеет и ей придётся лежать в постели, мать и сёстры не вынесут её слёз. Но как она могла подозревать, что ещё вчера утром произойдёт это событие, подобное взрыву, который не разрушит всё, а, наоборот, укрепит, и что, очищенная «верой, основанной на соблазнительном чувстве собственного достоинства», она сможет спокойно спать и видеть сны. Несколько дней назад она заметила, что с её братом что-то случилось: он иначе держал ложку, иначе закрывал за собой дверь, внезапно просыпался на железной кровати рядом с ней на кухне и весь день ломал голову над чем-то. Вчера после завтрака он пришёл в сарай, но вместо того, чтобы поднять её за волосы или, что ещё хуже, просто стоять за ней, пока она не разрыдается, он вытащил из кармана конфету «Балатон Слайс» и сунул ей в руку. Маленькая Эсти не знала, что и думать, и подозревала, что после обеда, когда Саньи поделится с ней, может случиться что-то плохое.

«самый фантастический секрет на свете». Она ни разу не усомнилась в правдивости того, что рассказал ей брат, и была гораздо более склонна не верить и считать необъяснимым тот факт, что Саньи выбрал именно её, чтобы попросить о помощи, её, «совершенно ненадёжную». Но надежда на то, что это не окажется очередной ловушкой, пересилила её страх, что это так; поэтому, прежде чем вопрос был решён, Эсти — немедленно и совершенно безоговорочно

— согласилась на всё. Конечно, она не могла поступить иначе, ведь Саньи всё равно выбил бы из неё «да», но в этом не было необходимости, ведь, открыв ей секрет денежного дерева, он сразу же завоевал её безоговорочное доверие. Как только Саньи…

«Наконец-то» закончил, он посмотрел, какое впечатление произвел на «тупую рожу» сестры; она чуть не расплакалась от этого неожиданного всплеска счастья, хотя по горькому опыту знала, что плакать при брате не рекомендуется. В растерянности она передала ему маленькое сокровище, которое накопила с Пасхи, в качестве своего вклада в

«непроигрышный» эксперимент, потому что она в любом случае предназначала эту коллекцию десятицентовиков, которую она собрала у посетителей дома, для Саньи, и она не знала, как сказать ему, что она прятала ее месяцами и лгала об этом, просто чтобы это — ее сбережения — оставалось в тайне... Но ее брат не проявил особого любопытства, и, в любом случае, радость, которую она чувствовала, наконец-то приняв участие в тайных приключениях своего брата, немедленно преодолела любое чувство замешательства. Чего она не могла объяснить, так это почему он должен обременять ее этим опасным доверием и почему он должен рисковать неудачей таким образом, раз он никак не мог поверить, что его сестра способна выполнить миссию, которая требовала «мужества, выносливости и воли к победе». С другой стороны, она не могла забыть, что, несмотря на все тяжелые страдания, которые он ей причинял, несмотря на всю его безжалостную жестокость, был один раз, когда она была больна, Саньи позволил ей забраться к нему на кухню на кровать и даже позволил ей немного обнять его и так уснуть.

Это бы всё объяснило. И был другой случай, несколько лет назад, на похоронах отца, когда, поняв, что смерть, которая была «самым прямым путём на небеса к ангелам», не только результатом Божьей воли, но и чем-то, что можно выбрать, и она сама твёрдо решила разобраться, как это работает, именно брат просветил её. Она не могла догадаться сама: ей нужно было, чтобы он сказал ей, что именно делать, решение, которое она, возможно, нашла бы сама, заключалось в том, что «крысиный яд тоже подойдёт». И вот вчера, когда она проснулась на рассвете, когда она наконец преодолела свой страх и решила больше не ждать, и почувствовала настоящее желание подняться на небеса, и мощный ветер, казалось, поднимал ее, так что она видела, как земля под ней удаляется все дальше и дальше, как дома, деревья, поля, канал, весь мир уменьшается внизу, и она уже стояла у врат рая, среди ангелов, которые жили в багряном сиянии, — это был снова Саньи со своим рассказом о тайном денежном дереве, который дернул ее обратно с этой волшебной и в то же время ужасающей высоты, и вот, в сумерках они отправились вместе

— вместе! — по каналу, ее брат радостно насвистывал и нес

С лопатой на спине, она же в паре шагов позади, возбуждённо сжимая в руках свою маленькую копилку денег, завёрнутую в платок. Саньи, как всегда, молча выкопал ямку на берегу канала и, вместо того чтобы прогнать её, даже позволил ей положить деньги на дно. Он строже наказал ей щедро поливать посеянные ими семена денежной травы дважды в день: утром и вечером («иначе всё засохнет!»), а затем отправил домой, сказав, чтобы она вернулась «ровно» через час с лейкой, потому что ему нужно произнести «некоторые магические заклинания» в её отсутствие, и он должен быть совершенно один, пока будет их произносить. Маленькая Эсти добросовестно выполняла свою работу и плохо спала всю ночь, ей снилось, что за ней гонятся сбежавшие собаки. Но когда она проснулась утром и увидела, что на улице идёт сильный дождь, всё вокруг стало веселее, тёплое дыхание счастья окутало её. Она тут же вернулась к каналу, чтобы быть уверенной, что магические семена как следует пропитаются, если им не хватает воды. За обедом она шепнула Саньи: ей не хотелось будить мать, которая спала, потому что всю ночь заготавливала сено.

— что она пока ничего не видела, «... ничего, просто ничего», но он утверждал, что потребуется по крайней мере три, может быть, четыре дня, чтобы появились ростки, и до тех пор, конечно, ничего не будет, и даже это зависит от того, «было ли это место как следует полито». «После этого», — добавил он нетерпеливо, голосом, не терпящим возражений, — «тебе нет нужды проводить там весь чертов день, скрючившись, и наблюдать за ним...

Это ни к чему хорошему не приведёт. Тебе достаточно быть там два раза в день: один раз утром, один раз вечером. Вот и всё. Понимаешь, дебил?

Ухмыльнувшись, он вышел из дома, а Эсти решила остаться на чердаке до вечера, если понадобится. «Пока не проклюнутся ростки!» Как часто после этого она закрывала глаза, представляя, как побег поднимается и становится всё пышнее, как его ветви вскоре сгибаются под огромной тяжестью, когда она, со своей маленькой корзинкой с оторванными ручками, могла бы…

абракадабра! – собрать фрукты, пойти домой и высыпать монеты на стол!.. Как они все будут смотреть! С этого дня ей предоставят чистую комнату для сна, с большой кроватью и огромным стеганым одеялом, и всем им не останется ничего другого, кроме как ежедневно ходить к каналу, наполнять корзину, танцевать и пить какао чашку за чашкой, и ангелы тоже будут там, целые флотилии, все сидят