произошло». Но что именно произошло, можно было определить только максимальными совместными усилиями, выслушивая всё новые и новые версии истории, так что оставалось только ждать, ждать, пока истина соберётся сама собой, а это могло произойти в любой момент, и тогда прояснятся дальнейшие подробности события, хотя это и требовало нечеловеческого усилия концентрации, чтобы вспомнить, в каком порядке на самом деле появлялись отдельные события, составляющие историю. «Куда, где и почему?» — спросил он с лукавой улыбкой. «Много чего можно было бы добавить, не правда ли?» — последовал ответ.

«Возможно», — холодно ответил хозяин. Халич приблизился к жене («Какие ужасные вещи слышать, дорогой Иисус! От них волосы встают дыбом…»), которая медленно повернула голову, чтобы рассмотреть дряблую кожу лица мужа, его серые, словно катаракта, глаза и низко нависший лоб.

Вблизи его обвисшая кожа напомнила ей об ужасных бойнях, о кусках мяса и ветчины, складывающихся друг на друга; его серые, словно катаракта, глаза, словно вода, покрытая лягушачьей икрой в колодцах дворов давно заброшенных домов; а его низкий, нависший лоб – о «бровях убийц, чьи фотографии вы видите в национальных газетах и никогда не сможете забыть». И поэтому то мимолетное чувство, которое она могла испытывать к Халичу, немедленно покинуло ее, чтобы смениться другим, едва ли уместным чувством, суть которого можно было выразить одним предложением: благодать Иисуса!

Она отбросила суровое чувство долга любить мужа, «потому что у пса больше чести, чем у него», но что дальше? В конце концов, это должно быть записано в книге судеб. Возможно, для неё уготован тихий уголок рая, но что же делать Галичу? Чего ждать его грешной, грубой душе? Галич верила в провидение и возлагала надежды на силы чистилища. Она взмахнула Библией. «Лучше бы тебе это читать!» – строго заявила она, – «пока у тебя ещё есть время!» «Я? Ты же знаешь, что я не…» «Ты!» – вмешалась г-жа Галич: «Да, ты! По крайней мере, ты не будешь совсем не готов к концу времён». Галича эти серьёзные слова не тронули; тем не менее, он взял у неё книгу с кислой гримасой, потому что «нужно же хоть немного покоя». Ощутив тяжесть книги в руках, он кивнул в знак признательности и открыл её на первой странице. Но госпожа Халич выхватила книгу у него из рук. «Нет! Только не Сотворение мира, идиот!» — закричала она и одним отточенным движением перешла прямо к Книге Откровений. Первое предложение показалось Халичу довольно сложным, но он не стал тратить на него время.

потому что, поскольку внимание госпожи Халич было не так сосредоточено на нём, ему было достаточно делать вид, что он читает. И хотя слова так и не доходили до его мозга, запах страниц действовал на него приятно, и он мог вполуха прислушиваться к разговору Керекеса с хозяином и между водителем и хозяином («Дождь всё ещё идёт?»)

«Ага» и «Что с ним?» (Пьяный как тритон) – потому что, от ужаса, вызванного перспективой исчезновения Иримиаса, он постепенно восстанавливал чувство ориентации и имел некоторое представление о расстоянии между собой и стойкой, а также о сухости в горле и о безопасности, которую обеспечивал мир бара. Он сразу почувствовал себя лучше, оттого что мог сидеть здесь, коротая время.

«среди других людей», уверенный в том, что в компании с ним меньше шансов столкнуться с неприятностями. «Я выпью вино к вечеру. Кого волнует остальное!» И когда он увидел миссис Шмидт в дверях, он снова содрогнулся

«шаловливая маленькая надежда» пробежала по его мягкому позвоночнику. «Кто знает? Когда все будет сказано и сделано, я, может быть, даже получу свои деньги». Но, находясь под зорким оком госпожи Халич, у него не было времени на мечтания, поэтому он закрыл глаза и склонился над книгой, как школьный болван перед экзаменом, борясь с бескомпромиссным взглядом учителя с одной стороны и соблазнами жаркого лета за пределами класса с другой. Потому что в глазах Халич госпожа Шмидт была воплощением лета, никогда не наступившего сезона, недостижимого для того, кто знаком только с «руинами осени, зимой без желаний» и гиперактивной, но разочаровывающей весной. «Ах, госпожа

Шмидт!» — хозяин вскочил на ноги с лёгкой улыбкой, и пока Келемен покачивалась, высматривая на полу клин, чтобы дверь можно было закрыть, он подвёл женщину к столу, за которым обычно работал, подождал, пока она сядет, затем наклонился к её уху, чтобы вдохнуть сильный, резкий запах одеколона, исходящий от её волос, который едва перебивал горьковатый привкус геля для волос. Он толком не знал, что ему больше по душе: запах Пасхи или тот волнующий аромат, который с приходом весны ведёт мужчину — как быка в поле — к средоточию желания. Халич даже представить себе не могла, что случилось с её мужем… «Какая ужасная погода. Что вам принести?» Госпожа Шмидт оттолкнула хозяина своим «вкусным, практически съедобным локтем» и огляделась. «Вишнёвую палинку ?» Хозяин дома доверительно продолжал, продолжая улыбаться. «Нет», — ответила госпожа Шмидт. «Ну, разве что каплю».

Госпожа Халич следила за каждым движением хозяина, глаза её сверкали ненавистью, губы дрожали, лицо горело; ярость во всём её теле то подавлялась, то нарастала, подгоняемая непреодолимым чувством несправедливости по отношению к тому, что ей причиталось, и теперь она не могла решить, что делать: выйти ли из «этого злополучного логова порока» или дать этому развратному мерзавцу-хозяину пощёчину за то, что он пытается заманить невинных созданий в свои коварные сети, коварно спаивая невинные души. Она бы предпочла поспешить на защиту госпожи Шмидт («Я бы посадила её к себе на колени и была бы с ней ласкова…»), чтобы не подвергаться попыткам хозяина «навязать ей свою волю», но ничего не могла поделать. Она знала, что не должна выдавать своих чувств, потому что их непременно поймут неправильно (разве не сплетничали постоянно за её спиной именно об этом?), но боялась, что бедная девушка поддастся на такие уловки, и страшилась того, что ждёт её в конце. Она сидела там, слёзы текли рекой, тело её было распухшим, тяжесть всего мира лежала на её плечах. «А вы слышали?» — спросил хозяин с обезоруживающей вежливостью. Он поставил стакан палинки перед госпожой Шмидт и, насколько возможно, попытался скрыть свой большой живот, вдыхая воздух. «Она услышала!

Она всё прекрасно слышит!» — выпалила госпожа Халич из своего угла. Хозяин дома откинулся на спинку кресла с серьёзным выражением лица, плотно сжав губы, а госпожа…

Шмидт деликатно поднесла стакан ко рту, используя всего два пальца, а затем, словно хорошенько всё обдумав, опрокинула его содержимое и проглотила всё одним мужским глотком. «А вы все уверены, что это были они?» «Абсолютно уверена!» — резко ответила хозяйка. «Никакой ошибки».

Всё существо Шмидт было полно волнения; она чувствовала, как по коже пробегают мурашки, как бесчисленные обрывки мыслей хаотично кружатся в голове, и она ухватилась левой рукой за край стола, чтобы не выдать себя в этом порыве счастья. Ей ещё предстояло выбрать свои вещи из большого военного сундука, обдумать, что понадобится, а что нет, если завтра утром – или, может быть, сегодня вечером – они отправятся в путь, потому что она нисколько не сомневалась, что необычное – необычное?

Скорее, фантастика! — визит Иримиаса (как он на него похож! — с гордостью подумала она) не мог быть случайностью. Она сама помнила его слова до последней буквы... но разве они когда-нибудь могут быть забыты? И всё это сейчас, в последний час!

Эти последние несколько месяцев с того ужасного момента, когда она впервые услышала известие о его смерти, полностью разрушили ее веру: она отказалась от всего

Надежда, отказалась от всех своих самых заветных планов и предалась бы какой-то нищенской – и нелепой – попытке сбежать, лишь бы быть подальше отсюда. Ах, глупые вы, маловеры! Разве она не знала всегда, что это жалкое существование ей чем-то обязано? В конце концов, было на что надеяться, чего ждать! Теперь, наконец, придёт конец её страданиям, её мучениям! Как часто она мечтала об этом, представляла это? И вот он настал. Вот! Величайший момент в её жизни!

Её глаза светились ненавистью и чем-то вроде презрения, когда она смотрела на окружающие её тени. Внутри она буквально распирало от счастья.

«Я ухожу! Сдохните все вы, такие, какие есть. Надеюсь, вас ударит молния. Почему бы вам всем просто не сдохнуть. Сдохните прямо сейчас!» Её вдруг охватили большие, неопределённые (но главным образом большие) планы: она увидела огни; перед ней проплыли ряды освещённых магазинов с последней музыкой, дорогими комбинациями, чулками и шляпками («Шляпками!»); мягкие, прохладные на ощупь меха, ярко освещённые отели, роскошные завтраки, грандиозные походы по магазинам и ночи, НОЧИ, танцы… она закрыла глаза, чтобы слышать шорох, дикий гомон, безмерно радостный шум. И под ее закрытыми веками ей явилась ревниво охраняемая мечта ее детства, мечта, которая была изгнана (она переживалась снова сто, нет, тысячу раз, мечта о «послеобеденном чае в салоне...»), но в то же время ее бешено колотившееся сердце было охвачено тем же старым отчаянием от всех тех наслаждений — всех этих многочисленных наслаждений, — которые она уже упустила!

Как ей теперь – на этом этапе жизни – справиться с совершенно новыми обстоятельствами? Что ей делать в «реальной жизни», которая вот-вот ворвётся в неё? Она всё ещё едва-едва могла пользоваться ножом и вилкой, но как справиться с тысячами косметики, красок, пудры, лосьонов? Как ей реагировать, «когда её приветствуют знакомые»? Как принимать комплименты? Как выбирать и носить одежду? И должны ли они…

— Не дай бог — ещё и машину завести, что же ей делать? Она решила прислушаться лишь к своему первому порыву и, в любом случае, держать ухо востро. Если она могла вынести жизнь с таким отвратительным мужчиной, как этот кисло-свекольный недоумок Шмидт, зачем беспокоиться о тяготах жизни с таким, как Иримиас?! Она знала только одного мужчину — Иримиаса.

кто мог так глубоко взволновать ее и в постели, и в жизни; Иримиас, в мизинце которого было больше добродетели, чем у всех мужчин мира, вместе взятых, чье слово стоило дороже всего золота... В конце концов, мужчины?!.. Где

Были ли здесь мужчины, кроме него? Шмидта с его вонючими ногами?

Футаки с его хромой ногой и промокшими штанами? Хозяин – вот это существо, с его брюшком, гнилыми зубами и зловонным дыханием? Она была знакома с

«Все грязные постели в округе», но она ни разу не встречала человека, сравнимого с Иримиасом, ни до, ни после. «Жалкие лица этих жалких людей! Что они здесь делают? Одинаковая пронзительная, невыносимая вонь повсюду, даже в стенах. Как я здесь оказалась? В этом вонючем болоте. Какая же это свалка! Что за грязные хорьки!» «Ну и ну»,

Халич вздохнул: «Что поделаешь, этот Шмидт — везучий сукин сын».

Он с вожделением смотрел на широкие плечи женщины, на ее внушительные бедра, на ее черные волосы, завязанные в узел, и на эту прекрасную огромную грудь, восхитительную даже под толстым пальто, не говоря уже о том, чтобы представить ее себе... (Он встает, чтобы предложить ей стакан палинки . А потом? Потом они разговорились, и он сделал ей предложение. Но ты же уже замужем, говорит она. Неважно, отвечает он.) Хозяин поставил перед госпожой еще один стакан палинки.

Шмидт, и пока она пила его маленькими глотками, ее рот наполнился слюной.

Спина госпожи Халич покрылась мурашками. Не осталось никаких сомнений, что хозяин дал ей ещё один стакан палинки , хотя она и не просила, и что она его выпила. «Теперь они любовники!» Она закрыла глаза, чтобы никто не увидел её чувств. Ярость и разочарование пробежали по её жилам с головы до ног. На этот раз она почти потеряла контроль.

Она чувствовала себя в ловушке, потому что ничего не могла с ними поделать; в конце концов, дело было не только в том, что они «постоянно ругались», но и в том, что ей приходилось беспомощно сидеть здесь, пока они занимались своими гнусными делами. Но внезапно яркий свет озарил её ужасную тьму – она могла бы поклясться, что это был луч прямо с небес – и она внутренне вскрикнула: «Я грешница!» Она в панике схватила Библию и, беззвучно шевеля губами, но с внутренним криком, инстинктивно начала беззвучно произносить «Отче наш». «К утру?» – воскликнул кучер. «Не позже семи, максимум половины восьмого, когда я встретил их на развилке дороги, и, ладно… Я проделал весь путь, скажем, за три-четыре часа, хотя лошадям часто приходилось сбавлять темп до шага по этой грязи, так что им четырёх-пяти часов, скажем, хватило бы?!» Хозяин поднял палец. «По крайней мере, утром, подожди и увидишь. Дорога вся в выбоинах и ухабах!

Старая дорога, конечно, ведёт прямо сюда, она прямая как стрела, но им придётся идти по асфальтированной дороге. А асфальтированная дорога идёт очень долго.

С другой стороны, это как океан обойти. Даже не пытайтесь спорить: я сам из этих мест». Келемен уже едва мог держать глаза открытыми, ему оставалось только махать руками и прислоняться головой к стойке, где он вскоре и уснул. В глубине комнаты Керекес медленно поднял свою ужасающую бритую голову, покрытую шрамами от старых травм, сны практически пригвоздили его к «бильярдному столу». Он несколько минут слушал проливной дождь, потирал онемевшие бёдра, содрогнулся от холода, а затем набросился на хозяина. «Тупой! Почему эта чёртова печь не работает?!» Непристойность возымела определённый эффект. «Справедливо»,

Госпожа Халич добавила: «Хорошо бы немного тепла». Хозяин вышел из себя. «Скажи мне честно, о чём ты болтаешь? Что?! Это не зал ожидания. Это бар!» Керекеш резко обернулся к нему: «Если здесь не будет тепло через десять минут, я тебе шею сверну!» «Ладно, ладно. Какой смысл кричать?» — сдался хозяин, затем посмотрел на госпожу Шмидт и одарил её слащавой улыбкой. «Который час?» Хозяин взглянул на часы. «Одиннадцать. Двенадцать максимум. Узнаем, когда придут остальные».

«Какие ещё?» — спросил Керекес. «Я просто говорю». Фермер оперся на

«бильярдный стол», зевнул и потянулся за стаканом. «Кто взял мое вино?» — спросил он ровным голосом. «Ты пролил». «Ты врешь, тупица». Хозяин развел руками: «Нет, правда, пролил». «Тогда принеси мне еще». Дым медленно клубился над столами, и вдалеке они услышали звук — то появляющийся, то исчезающий — яростного лая. Миссис Шмидт понюхала воздух. «Что это за запах? Раньше его не было», — спросила она, испугавшись. «Это просто пауки. Или масло», — елейным тоном ответил хозяин и опустился на колени у печи, чтобы ее растопить. Миссис