«В самом деле», «или» и «больше», хотя это было всё, что они могли разобрать. Ворчание достигло кульминации в одном движении – ударе, направленном на кого-то или на что-то. Его стакан опрокинулся, и лужица вина на сукне приняла форму расплющенной собаки, прежде чем, впитываясь, принять в себя другие формы, в конечном итоге приняв форму неопределённого характера (но впиталась ли она? или просто растеклась между полосками ткани, чтобы лечь на поверхность расколотых досок, образовав ряд изолированных и соединённых лужиц… хотя для Галика всё это не имело ни малейшего значения).

был обеспокоен, потому что...). В любом случае, Халич издал шипящий звук,

«К черту твою пьяную рожу!» — и погрозил кулаком в сторону Керекеса, беспомощного от ярости, словно не желая верить своим глазам, и повернувшись к хозяину, пробормотал яростное объяснение: «Вот теперь этот ублюдок все прольет!»

Тот окинул Халича долгим многозначительным взглядом, прежде чем наконец взглянул на фермера – не прямо на него, а в его сторону, лишь чтобы оценить ущерб. Он свысока улыбнулся неопытному Халичу и, слегка кивнув, сменил тему.

«Какой огромный бык, а мужик, настоящий зверь, а?» Халич в недоумении уставился на насмешливый свет, мерцающий под полуприкрытыми веками хозяина, покачал головой и долго смотрел на быкоподобную фигуру фермера с простатой. «Как думаешь?» — оцепенело спросил он. «Сколько такому зверю нужно есть?» «Есть!?» — фыркнул хозяин. «Он не ест, он кормится!» Халич подошел к барной стойке и прислонился к ней. «Он съедает полсвиньи за один присест. Ты мне веришь?» «Конечно, верю». Керекеш громко храпел, и это заставило их замолчать. Они с изумлением и страхом смотрели на огромное, неподвижное тело, на большую налитую кровью голову и грязные сапоги, торчащие из-под теней «бильярдного стола», — так люди оценивают спящего хищника, чья безопасность вдвойне обеспечена и решеткой, и самим сном. Халич искал — и действительно нашел! —

Минута или секунда товарищества с хозяином, пусть даже так, как гиена в клетке и свободно кружащий стервятник открывают для себя тёплое, бескорыстное партнёрство, приветствующее любую катастрофу... Но их пробудил от этой задумчивости оглушительный хлопок, словно небо над ними разверзлось. Сразу же после этого бар озарила яркая вспышка, так что можно было почти учуять запах молнии. «Это было очень близко»,

Халич, должно быть, заметил бы это, но в тот же миг кто-то начал сильно стучать в дверь. Хозяин вскочил на цыпочки, но не бросился сразу, потому что на мгновение у него возникла уверенность, что между молнией и стуком в дверь есть какая-то связь. Он собрался с духом и уже собирался открыть, как вдруг кто-то снаружи заорал. «Так это ты и…?» Спина хозяина мешала Халичу, поэтому сначала он ничего не увидел, затем показались два больших тяжёлых ботинка, затем ветровка, и, наконец, в поле зрения появилось опухшее лицо Келемена с мокрой водительской шляпой на макушке. Халич уставился на него, широко раскрыв глаза. Новоприбывший выругался, отряхивая пальто от воды и бросая его.

сердито на плите, прежде чем наброситься на хозяина, который всё ещё боролся с засовом, стоя к нему спиной. «Вы что, все тут оглохли!

Вот я пытаюсь бороться с этой чертовой дверью, в которую чуть не ударила молния, и никто не приходит ее открыть!» Хозяин отступил за стойку, налил стакан палинки и поставил его перед стариком.

«Учитывая грохот грома, это, в общем-то, не так уж и удивительно…» – ответил хозяин вместо оправдания. Он яростно разглядывал пришельца, пытаясь быстро сообразить, что привело его сюда под дождём, почему стакан дрожит в его руке и что тот скрывает. Но ни он, ни Халич пока ничего не спросили, потому что небо снова раскололось, и весь дождь, казалось, хлынул разом, одним большим мешком, обрушиваясь на крышу. Старик изо всех сил старался отжать воду из своей суконной шапки, поправил её, надел на голову и с озабоченным видом откинул палинку . Теперь, впервые с тех пор, как он искал потерянный след в густой темноте, по тропе, которой никто не мог вспомнить (тропа, покрытая сорняками и буйной травой), перед ним мелькали возбужденные профили двух его лошадей, которые, по непонятной причине, то и дело оглядывались на своего беспомощного, но решительного хозяина, нервно подергиваясь хвостами, и он снова слышал их тяжелое дыхание сквозь скрип и скрип телеги, когда она грохотала по опасным выбоинам, и он видел себя стоящим на сиденье возницы, затем держащимся за вожжи, по щиколотку в грязи, прислонившимся к лицу от пронизывающего ветра, и только теперь он по-настоящему поверил в произошедшее, что если бы не Иримиас и Петрина, он бы никогда не отправился в путь, потому что «нет силы, большей их».

Это могло бы заставить его, потому что теперь он был совершенно уверен в этом, потому что видел себя в тени их великой силы, словно рядовой солдат на поле боя, который чувствует, а не слышит приказ своего командира и выполняет свои обязанности без чьего-либо приказа. И так образы безмолвно проходили перед его глазами всё более неестественной чередой, словно всё, что дорого человеку и жизненно необходимо защищать, существовало как часть некоей независимой, неразрывной системы, и хотя память всё ещё была достаточно функциональна, чтобы наделить её некоторой степенью достоверности и вызвать к жизни её слегка ускользающее сейчас , а также подтвердить живые нити правил системы в открытом поле событий, человек был вынужден преодолеть разрыв между памятью и жизнью не с чувством свободы, а скорее, будучи связан стеснённым удовлетворением.

просто быть обладателем воспоминания; и поэтому на этом этапе, получив первую возможность вспомнить эти вещи, он почувствовал ужас во всем, что произошло, хотя довольно скоро он начал цепляться за воспоминание со все большей ревнивой собственнической страстью, как бы часто оно ни возвращалось «за те немногие годы, что ему еще оставались», вплоть до последнего раза, когда он вызывал в памяти эти образы, высунувшись из крошечного окна фермерского дома, выходящего на север, в самое жалкое время ночи, одинокий и без сна, в ожидании рассвета. «Откуда вы только что приехали?» — наконец спросил хозяин. «Из дома». Халич выглядел удивленным и сделал шаг вперед. «Но это по крайней мере полдня пути!» Посетитель молча закурил сигарету. «Пешком?» — неуверенно спросил хозяин. «Конечно, нет.

Лошади. Телега. Старый путь. Он уже согрелся от выпивки и, слегка моргая, смотрел на каждое лицо по очереди, но ещё не сказал им того, что хотел сказать, и не знал, с чего начать, потому что момент был не совсем подходящий, или, точнее говоря, он не мог определиться с моментом, потому что не знал, на что надеялся, и даже если ему было ясно, что ощущение пустоты и скуки, исходящее от самих стен, было лишь видимостью, и даже если этому месту суждено было стать вместилищем пока ещё невидимых, но оттого ещё более лихорадочных сил в ближайшие часы, и даже если дикие крики вечеринки, которая скоро их поглотит, уже были слышны, но пока не звучали, он, тем не менее, ожидал гораздо большего, более лихорадочного чувства предвкушения, чем могли предложить хозяин и Халич, и поэтому он чувствовал, что судьба жестоко его подводит, представляя ему только этих двоих: хозяина, от которого «настоящая пропасть» разделил его, потому что людей он считал «путешествующей публикой», или, более строго, как общее

Для владельца дома «пассажиры» были всего лишь «гостями...»; а Халич — человеком со «спущенной шиной», для которого такие выражения, как «дисциплина, целеустремленность, боевой дух и надежность», ничего не значили ни сейчас, ни когда-либо прежде.

Хозяин дома напряжённо следил за тенями на затылке водителя, дыша медленно и осторожно. Халич же был убеждён — по крайней мере, пока водитель не начал свой рассказ, — что «кто-то, должно быть, умер».

Новости быстро распространились по поместью, и полчаса, которые потребовались, чтобы вернуться хозяину, оказались вполне достаточными для того, чтобы Халич, который был на расстоянии вытянутой руки, тайком изучил, что на самом деле скрывается за этикетками на бутылках на полке, на тех, что гласили «РИЗЛИНГ» — имя, которое было наполнено

У него даже хватило времени, в присутствии спящего человека и ещё одного, слегка дремлющего, молниеносно проверить свою давнюю гипотезу о том, что при разбавлении вина цвет смеси – ведь он имел в виду совсем другое! – приобретает легко спутанное сходство с первоначальным цветом вина. В то же самое время, как он успешно завершил свой осмотр, госпоже Халич, направлявшейся в бар, показалось, что она увидела звезду, падающую с неба над мельницей. Она замерла на месте и прижала руку к сердцу, но как бы пристально и упорно она ни всматривалась в небо, небо, казавшееся полным звона колоколов, она вынуждена была признать, что это, вероятно, просто её глаза заблестели от неожиданного волнения…

Тем не менее, неизвестность, сама возможность решающего события на фоне гнетущего вида пустынного пейзажа так сильно давили на нее, что она передумала, повернулась к дому, достала из-под кучи накрахмаленного белья свою потрепанную Библию и, с растущим чувством вины, снова пошла по мощеной дороге мимо вывески, на которой раньше было написано название поместья, и прошла около ста семи шагов до бара под проливным дождем, пытаясь понять, как обстоят дела. Чтобы выиграть немного времени, поскольку в её возбуждённом состоянии слова просто звенели в голове, и поскольку ей хотелось донести своё послание («Мы живём в апокалиптические времена!») с ослепляющей, неотразимой ясностью, она остановилась у двери бара и ждала, пока не придёт в голову какая-нибудь фраза, и только убедившись, что это верная фраза, верное слово, распахнула дверь и переступила порог, и в этот момент, к изумлению всех присутствующих, вошла с единственным криком: «ВОСКРЕСЕНИЕ!» – сила слова была такова, что усилила завораживающий эффект её появления, само слово привлекло к себе внимание. Услышав это, фермер в страхе запрокинул голову, водитель вскочил с места, словно его ударили ножом, а хозяин бара отшатнулся так резко и резко, что ударился головой о стену и потерял сознание. Вскоре они узнали миссис Халич. Хозяин не удержался и закричал на неё («Ради бога, госпожа Халич, что с вами, чёрт возьми, случилось?!»), а затем попытался завинтить сломанный засов. Халич, охваченный смущением, попытался оттащить свою возбуждённо бормочущую жену к ближайшему стулу (что оказалось непросто: «Иди сюда

вместе с тобой, ради Бога, смотри, какой дождь идет!»), пытаясь успокоить ее, просто кивая в ответ на все, что она говорила, ее речь представляла собой смесь высокой патетики и хныканья от ужаса, которая прекратилась только тогда, когда миссис...

Халич заметил, как хозяин и водитель насмешливо переглядываются, и в ярости воскликнул: «Нечего смеяться! Ничего смешного!» – и тут Халичу наконец удалось усадить её на стул рядом со своим за угловым столиком. Там она погрузилась в мучительное молчание, прижимая к груди Библию, глядя поверх голов остальных в какую-то небесную дымку, глаза её затуманились от блаженной уверенности, ниспосланной свыше. В своих мыслях она стояла, прямая как столб, высоко над магнитным полем склонённых голов и спин, гордо занимая неприступное место в гостинице, пространство, которое она не хотела покидать, словно форточка в закрытом баре, форточка, через которую спертый воздух мог выйти наружу, чтобы цепенеющие, морозные, ядовитые сквозняки снаружи могли ворваться и занять его место. В напряженной тишине единственным слышимым звуком было непрерывное жужжание слепней, да еще шум непрерывного дождя, льющегося вдали, и, объединяя их, все более частое царапанье согнутых акаций снаружи, и странная ночная работа жучков в ножках стола и в разных частях прилавка, чей неровный пульс отмерял маленькие кусочки времени, распределяя узкое пространство, в которое слово, предложение или движение могли идеально вписаться. Вся ночь конца октября билась единым пульсом, ее собственный странный ритм звучал сквозь деревья, дождь и грязь способом, выходящим за рамки слов или зрения: видение, присутствующее в тусклом свете, в медленном течении темноты, в размытых тенях, в работе усталых мышц; в тишине, в ее человеческих субъектах, в волнистой поверхности асфальтовой дороги; в волосах, движущихся в ином ритме, чем растворяющиеся волокна тела; рост и распад на своих расходящихся путях; Все эти тысячи гулких ритмов, этот сбивающий с толку грохот ночных шумов, все части, казалось бы, единого потока, – вот попытка забыть отчаяние; хотя за вещами, словно по злому умыслу, проступают другие вещи, и, оказавшись вне досягаемости глаза, они больше не связаны друг с другом. Так, с дверью, открытой словно навеки, с замком, который никогда не откроется, – пропасть, щель. Хозяин, обнаружив, что искать прочную заплатку в гнилой двери – пустая трата сил, отбросил засов и, довольствуясь клином, откинулся на табуретку с проклятием («Щель всё равно щель», – наконец пробормотал он, смирившись.

(к факту), чтобы его тело, по крайней мере, могло отдохнуть и таким образом противостоять нарастающей тревоге, которая — как он прекрасно понимал — вскоре его охватит.

Потому что всё было напрасно: едва он ощутил внезапное и сильное желание отомстить госпоже Халич, как это желание сменилось стремительным падением в уныние. Он оглядел столы, прикинул, сколько вина и палинки осталось, затем встал и захлопнул за собой дверь кладовой. Теперь, когда его никто не видел, он дал волю своей ярости, потрясая кулаком и строя ужасающие рожи, остро ощущая запах ржавчины («запах любви...», как он часто называл его, когда девушки из Хоргоса разбили там свою штаб-квартиру) и пробегая взглядом по ряду нетронутых товаров, как он всегда делал, когда хотел обдумать какую-нибудь насущную проблему, к окну, которое было защищено от потенциальных придорожных воров двумя железными прутьями толщиной в палец каждый, а также густой тканью паутины, затем обратно вдоль мешков с мукой, мимо высоких груд продуктов прямо к маленькому столу, где он хранил свои деловые книги, свои записи, табак и разные личные вещи, и, наконец, обратно к маленькому окошку, где — уже сделав невежливое замечание относительно Создателя, который пытался испортить ему жизнь этими «грязными пауками», не испытывая при этом никаких особенно острых эмоций — он повернулся направо и, перешагнув через кучу рассыпанное зерно вскоре снова достигло железной двери. Всё это было чепухой: он не верил ни в какое воскрешение и с радостью предоставил заниматься подобными ерундой госпоже Халич, которая была хорошо знакома со всяческими ерундами, хотя, конечно, можно было бы почувствовать некоторую неловкость, если бы вдруг выяснилось, что кто-то, кого считали мёртвым, оказался живым. В тот момент у него не было причин сомневаться в том, что твёрдо заявил мальчишка Хоргос, он даже отвёл его в сторону, чтобы более пристально «допросить» о деталях; и хотя некоторые мелкие детали заставляли его сомневаться в фундаменте, на котором строилась эта история, потому что он был «не так уж и надёжен»,