Они были очень далеко, безнадежно далеко, он их не слышал, только видел, но разглядел, что самая маленькая фигурка, ребёнок, что-то увлечённо объяснял одному из них, а другой взрослый следовал в нескольких шагах позади. Когда они наконец поравнялись с ним, он узнал их: он попытался крикнуть, но ветер, должно быть, сдул его голос, потому что они, не обратив на него никакого внимания, продолжили свой путь к бару. К тому времени, как он начал удивляться, увидев прямо перед собой этих двух отъявленных негодяев, которых он считал погибшими, он уже всё забыл: нога начала острой болью, а горло пересохло. Утро застало его на дороге, направляющейся в город. Возвращаться к бару ему не хотелось. Он скорее шатался, чем шёл, полный спутанных мыслей, пугаясь голосов, то и дело раздававшихся над ним. Стайка грачей, казалось, кружила вокруг, следуя за ним; было отчётливо видно, что они идут по его следу, не выпуская его из виду. К полудню, добравшись до развилки на Элек, он уже не мог встать на телегу; Келемену, который ехал домой, пришлось вытащить его на мокрую солому за сиденьем. У него кружилась голова, и в голове эхом отдавались наставления возницы: «Доктор, сэр, вам не следовало этого делать! Вам действительно не следовало этого делать!»

IV

РАБОТА ПАУКА I

∞

Зажги огонь!» – сказал фермер Керекес. Осенние слепни жужжали вокруг треснувшего абажура, описывая в его слабом свете сонные восьмёрки, то и дело сталкиваясь с грязным фарфором, так что после каждого глухого удара их тела возвращались в сплетённые ими самими магнитные дорожки, продолжая этот бесконечный цикл, пусть и по тугой замкнутой цепи, пока свет не погаснет; но сострадательная рука, имевшая силу совершать такие действия, всё ещё поддерживала небритое лицо.

Уши хозяина были полны шума дождя, который, казалось, никогда не желал прекращаться, и он наблюдал за слепнями сонными глазами, моргая и бормоча: «Чёрт вас побери». Халич сидел в углу у двери на железном, хотя и довольно шатком стуле, в непромокаемом пальто, застёгнутом до подбородка, пальто, которое, если он хотел вообще сесть, ему приходилось поднимать до уровня паха, потому что дождь и ветер не пощадили ни его, ни его пальто, изуродовав и изуродовав и то, и другое.

Всё тело Халича словно потеряло форму, а его пальто, напротив, утратило прежнюю водонепроницаемость и не могло защитить его от ревущего водопада судьбы, или, как он любил говорить, «дождя смерти в сердце», дождя, который день и ночь обрушивался и на его иссохшее сердце, и на беззащитные органы. Лужа вокруг его сапог становилась всё шире, пустой стакан в руке становился тяжелее, и как бы он ни старался не слышать, как там, позади него, его локти опирались на так называемые…

Бильярдный стол, и его незрячий взгляд обратился к хозяину, Керекес медленно хлебал пиво сквозь зубы, а затем жадно глотал его большими глотками. «Я сказал, включи...», — повторил он, затем слегка повернул голову вправо, чтобы не пропустить ни единого звука. Запах плесени, поднимающийся от пола по углам комнаты, окружал авангард тараканов, пробиравшихся по задним стенам, а основная армия тараканов следовала за ними, чтобы роиться по маслянистому полу. Хозяин ответил непристойным жестом, встретив слезящиеся глаза Халича хитрой, заговорщической улыбкой, но, услышав предостережение фермера («Не тыкай, говнюк!»), он испуганно вжался в кресло. За жестяной стойкой на стене криво висел плакат с известковыми пятнами, а дальше, за кругом света, исходящим от лампы, рядом с выцветшей рекламой Coca-Cola, стоял железный крючок для одежды, на котором висели забытые пыльная шляпа и рабочий халат, застывший, как парящая в воздухе статуя; любой, кто взглянул бы на него, мог бы принять его за повешенного. Керекес направился к хозяину, держа в руке пустую бутылку. Пол скрипнул под ним, и он слегка наклонился вперед, его огромное тело нависло над всем остальным. На мгновение он был похож на быка, перепрыгивающего через забор: казалось, он занимал каждый доступный дюйм пространства. Халич увидел, как хозяин скрылся за дверью склада, и услышал, как он быстро задвинул засов. Как ни был он напуган, ведь что-то действительно произошло, Халич нашёл утешение в мысли, что на этот раз ему не придётся прятаться за огромными мешками с искусственными удобрениями, которые много лет назад были сложены друг на друга и никогда не трогались, или между рядами садового инвентаря и контейнеров с вонючими свиными помоями, прижавшись спиной к ледяной стальной двери. Он даже почувствовал некий трепет радости, а может быть, и лёгкое удовлетворение при мысли, что хозяин всех этих запасов сверкающего вина теперь ёжится за запертыми дверями, отчаянно ожидая какого-нибудь успокаивающего звука, а его жизни угрожает могучий фермер. «Ещё бутылку!» — сердито потребовал Керекес. Он вытащил из кармана горсть бумажных денег, но, слишком поспешив, выронил их, которые, после мгновения величаво паря в воздухе, приземлились прямо рядом с его огромными сапогами. Потому что он осознавал – пусть и ненадолго – правила, управляющие действиями других людей, степень их предсказуемости или непредсказуемости, и знал, что…

Халич встал, подождал несколько секунд, чтобы фермер наклонился за деньгами, откашлялся, затем подошёл, достал свои последние десять центов и раскрыл ладонь. Монеты звякнули, разлетаясь по всей кассе, а затем, когда последняя наконец осела, он опустился на колени, чтобы собрать их.

«Забери и мою сотню», – прогремел Керекес, и Халич, знающий мирские обычаи («… я тебя насквозь вижу!»), молча, послушно, рабски подобрал деньги и протянул их, всё ещё полный ненависти. «Он просто с номиналом перепутал!..» – сказал он себе, всё ещё испуганный. «Всего лишь с номиналом». Затем, услышав хриплый вопрос фермера («Ну и где ты?!»), он вскочил на ноги, отряхнул колени и с надеждой, не понимая, обращается ли фермер к хозяину или к нему, прислонился к стойке на безопасном расстоянии от Керекеса, который – возможно ли это? – словно колебался, так что, когда Халич наконец заговорил, его слабый, еле слышный голос («Ну и сколько нам ещё ждать?») раздался в тишине и не мог быть отозван.

Тем не менее, вынужденный стоять рядом с таким физически сильным человеком, как Керекес, и дистанцировавшись как можно дальше от слов, которые он так неосторожно произнес, он чувствовал, что между ним и Керекесом возникла некая смутная дружба, единственная, на которую он был способен, не только из-за своего легко ранимого самолюбия, но и потому, что все его клетки протестовали против возможности вести себя иначе, чем любой другой трус: единственным доступным вариантом было испуганное соучастие. К тому времени, как фермер медленно повернулся к нему, обязанность оставаться верным, что давно было частью характера Халича, уступила место чему-то другому: он почувствовал странное волнение, обнаружив, что его случайное замечание попало в цель. Это было так неожиданно. Он не был готов к тому, что его собственный голос – голос, которым он только что говорил, голос, нисколько не подготовленный к этому, – сможет отвлечь и, в какой-то степени, нейтрализовать явное удивление фермера, поэтому он быстро, в знак немедленного и безоговорочного отступления, добавил: «Хотя, конечно, это не ко мне…» Керекес снова начал выходить из себя. Он опустил голову и отметил, что перед ним на стойке стоит ряд вымытых винных бокалов: он только что поднял кулак, как в этот самый момент из кладовой вышел хозяин и встал на пороге. Он протёр глаза и прислонился к дверному косяку, двое…

Минут, проведенных в глубине его магазина, оказалось достаточно, чтобы унять его внезапную и, если подумать, нелепую панику («Какой он агрессивный! Чертово животное!»), так что ущерб его самооценке мог быть лишь поверхностным, ничего серьезного, и, если крупный фермер и задел его за живое, это был просто «еще один камень, упавший в бездонный колодец». «Еще одну бутылку!» — потребовал Керекеш и положил деньги на прилавок. И, видя, что хозяин по-прежнему держится на безопасном расстоянии, добавил: «Не бойся, идиот. Я тебя не трону. Только перестань тыкать». К тому времени, как он вернулся к своему стулу за «бильярдным столом» и осторожно сел, опасаясь, что кто-нибудь вытащит стул из-под него, подбородок хозяина был подперт другой рукой, его лисьи глаза цвета сыворотки были затуманены неуверенностью и какой-то осязаемой тоской, его пальцы были длинными, изящными и отполированными долгими годами труда на краю той же ладони, его плечи впали, его живот превратился в заметное брюшко, ни один мускул на его теле не двигался, кроме пальцев ног в изношенных туфлях: все это было в тесном тепле вечного раболепия — того самого раболепия, которое делает кожу вялой, а ладонь потной, — сияющей на его белом как мел лице. Затем лампа, неподвижно висевшая под потолком, начала качаться, и её узкий ореол света – не больше ломтя хлеба – оставлял в тени большую часть потолка и верхнюю часть стен, давая лишь достаточно света, чтобы разглядеть троих мужчин, печенье, сухую лапшу для супа, стойку, уставленную бокалами и бутылками палинки, стулья, дохлых мух, – придал бару вид корабля в шторм в предвечерних сумерках. Керекеш открыл бутылку, поднёс свободной рукой бокал к потолку и несколько минут просидел неподвижно, держа бутылку в одной руке, бокал в другой, словно забыл, что делать дальше. Теперь, когда всё стихло, в абсолютной тьме своей слепоты он чувствовал себя так, словно оглох, что всё вокруг стало невесомым, вплоть до его собственного тела, его задницы, его рук и широко расставленных ног, и что всякая способность к осязанию, вкусу или обонянию, которая у него была, тоже покинула его, оставив лишь биение крови и спокойную работу органов, нарушавших его полное отсутствие сознания. Таинственная сердцевина его тревоги ушла в свою адскую тьму, в запретные области воображения, откуда ей приходилось снова и снова вырываться на свободу. Халич не знал, что делать с этой ситуацией, и метался туда-сюда в своём возбуждении.

потому что он чувствовал, что Керекес наблюдает за ним. Было бы слишком самонадеянно истолковывать его неожиданную неподвижность как постепенно разворачивающуюся форму приглашения; напротив, он подозревал, что мёртвые глаза, обращённые к нему, представляют собой угрозу, но, как бы он ни ломал голову, не мог вспомнить, чтобы совершил какой-либо проступок, за который должен был бы немедленно нести ответственность, тем более что в тяжёлые часы, когда «муж скорбей», подобный ему, глубоко погружался в освобождающие воды самопознания, он признался себе, что его комфортная жизнь, без происшествий перешедшая в пятьдесят второй год, так же ничтожна в великом ряду соперничающих жизней, как сигаретный дым в горящем поезде. Это краткое, неопределённое чувство вины (а было ли это вообще чувство вины? ведь если, как гласит поговорка, «когда пламя вины погаснет, оно станет всего лишь дохлой спичкой», то оставшийся огонёк легко определить как некий недуг в совести) исчезло как раз в тот момент, когда оно могло бы проникнуть глубже в его душу, которая перешла в следующую фазу истерии, поразив нёбо, горло, пищевод и желудок, и всё из-за того, к чему он был готов гораздо раньше: приезда Шмидтов и решения того, что «ему причиталось». Холодный бар только усугубил ситуацию, и один взгляд на винные полки, громоздившиеся за низким табуретом хозяина, закружил его истеричное воображение в водовороте, грозившем поглотить его окончательно, особенно теперь, когда он наконец услышал глоток вина, наливаемого в бокал фермера, и не смог удержаться от того, чтобы не взглянуть, какая-то высшая сила притянула его взгляд к крошечным мимолётным жемчужинам налитого вина. Хозяин слушал, опустив глаза, как сапоги Халича скрипели по полу, и даже не поднял глаз, когда почувствовал его кислое дыхание, совершенно не испытывая желания смотреть на капли пота на лице Халича, потому что знал, что в третий раз за вечер тот сдастся. «Послушай, друг», Халич осторожно прочистил горло, «всего лишь стаканчик, всего лишь один!» — и он посмотрел на хозяина совершенно искренне, даже поднял палец. «Шмидты будут здесь, знаешь ли, очень скоро...» Он поднял только что наполненный стакан с закрытыми глазами, очень медленно, и пил маленькими глотками, запрокинув голову, и, когда стакан опустел, он оставил немного во рту, чтобы последняя капля могла стекать ему в горло. «Чистое винце...» — он растерянно причмокнул губами и осторожно, несколько нерешительно, поставил стакан на стойку, словно живя надеждой до последнего.

На мгновение он медленно отвернулся, проворчал что-то себе под нос («Свиной пойло!») и побрел обратно к своему стулу. Керекеш склонил тяжёлую голову на зелёное сукно «бильярдного стола»; хозяин, залитый светом лампы, почесал онемевшую задницу и принялся отмахиваться от паутины кухонным полотенцем. «Халич, слушай! Ты меня слышишь?.. Ты! Что там происходит?» Халич непонимающе смотрел прямо перед собой.

«Где?» — повторил хозяин. «А, в культурном центре? Ну», — почесал он затылок, — «ничего особенного». «Ладно, а что там сейчас идёт?» «Ах», — махнул рукой Халич. — «Я видел это как минимум три раза. Вообще-то, я просто взял жену, оставил её там и сразу же пришёл». Хозяин откинулся на табурете, прислонился к стене и закурил. «Скажите хотя бы, какой фильм сегодня вечером!» «Этот, как его там... Скандал в Сохо ». «Правда?» — кивнул хозяин. Столик рядом с Халичем скрипнул, и гниющее дерево бара медленно вздохнуло, словно тихое, лёгкое движение колеса старой кареты над жужжащим хором слепней: это вызывало в памяти прошлое, но также говорило о вечном упадке. И пока дерево скрипело, ветер снаружи, словно беспомощная рука, ищущая в пыльной книге какое-нибудь исчезнувшее главное предложение, снова и снова задавал один и тот же вопрос, надеясь дать «дешевую имитацию правильного ответа» нагромождениям твёрдой грязи, установить некую общую динамику между деревом, воздухом и землёй и отыскать сквозь невидимые трещины в двери и стенах первый и оригинальный звук отрыжки Халича. Фермер храпел на

«бильярдный стол», – струйка слюны, стекающая из его открытого рта. Внезапно, словно далёкий гул на горизонте, от чего-то неопределённого, медленно приближающегося, хотя невозможно точно сказать, то ли это стадо коров, которых гонят домой, то ли школьный автобус, то ли звуки марширующего военного оркестра, из глубины живота Керекеса поднялось совершенно не поддающееся классификации ворчание, которое наконец достигло его губ и вылилось в слова вроде «...сука» и