следует признать, что они были готовы к трудной задаче, требующей большой осторожности, но не к такой изнурительной, сложной и запутанной; такой, которая вдобавок требовала практики; то есть, всех насельников монастыря нужно было обучить, чтобы всё шло по плану, начальству приходилось вдаваться в мельчайшие подробности в своих объяснениях; даже если в отношении монахов низшего ранга им приходилось объяснять, кто что и когда должен делать; не стоило даже касаться вопроса о сути церемонии и её разнообразных деталях, достаточно было того, указал настоятель главе администрации храма, если они правильно пели сутры и декламировали мантры, если музыканты точно знали, когда бить, а когда молчать, и вообще было бы достаточно, если бы все ясно понимали структуру ожидающего их ритуала, и если бы его составляющие могли быть выполнены безупречно, этого было бы действительно достаточно; ну, то есть — настоятель потер свою стриженую макушку, поскольку назначенный день приближался, — ну, это тоже немало, потому что он, конечно же, видел, что именно здесь и кроется самое трудное: не может быть никаких ошибок, никем, от роси до деси, ничего недозволенного, их приход и уход, стояние и стояние на коленях, чтобы начинать и заканчивать священное песнопение, когда это необходимо, — вот что было самым трудным, сказал настоятель, снова раздраженно потирая зудящий череп; он уже многое видел и знал, что это не получится, не будет идеально, кто-то всегда ошибается, вставая слишком поздно, или слишком поздно опускаясь на колени; даже он порой был неясным, то начиная немного медленнее, чем нужно, то слишком быстро, то на мгновение запинаясь: куда теперь, налево? — или, может быть, даже... направо? О нет, простонал настоятель вечером накануне назначенного дня, когда специальный фургон для переезда, заказанный для доставки сюда Бидзюцу-ин — то есть Национальным институтом сокровищ по реставрации деревянных статуй — уже прибыл из Киото, и водитель,

после того, как были сняты размеры статуи и изготовлен большой транспортный ящик из дерева кири, счастливо похрапывал в одной из гостевых комнат, о нет, что же теперь, как же мы теперь выполним свои обязательства должным образом, настоятель обеспокоенно потер свою бритую голову, но затем подавил в себе тревогу; если он не смог в тот день полностью подавить свое волнение, во всяком случае, когда он встал на следующий день, то есть сегодня, в четыре утра под звук большого колокола, оганэ, и быстро умылся, он не почувствовал ни тревоги, ни какого-либо волнения, только обязанность выполнить ожидавшие его дела, просто порядок вещей, которые нужно сделать: первое, затем второе, так что просто не оставалось времени на размышления о таких вещах, как то, как, будучи дзюсёку — то есть настоятелем храма — или просто монахом дзен, как он мог вообще тревожиться или волноваться в последние недели и дни, потому что теперь, когда все это начиналось, он не мог уделять внимание ни чему другому, кроме как сделать следующий шаг, затем следующий за ним и так далее, и так оно и есть, и поэтому было бы правильно, чтобы день начался с одновременной отдачи приказа закрыть — то есть не открыть — ворота; проверить события дня, прикрепленные к доске кику, убедившись, что все записано правильно, посмотреть, идет ли работа на кухне и на месте, назначенном для упаковки статуи рядом с фургоном; посмотреть, начали ли монахи свою процессию с дзикидзицу впереди в дзэндо; посмотреть, спросили ли музыкантов в последний раз, знают ли они точную последовательность событий; все эти приказы должны быть отданы немедленно, и в то же время за ними нужно было следить: сначала закрыть, то есть не открывать ворота — в этом вопросе он хотел увидеть это своими глазами — то есть сначала пойти к Санмону, главным воротам, затем по очереди поискать остальные, даже подтолкнув их рукой, действительно ли они закрыты, только это убедит его, только так он поверит, что да, монастырь закрыт, и

все же было едва ли половина пятого, или, может быть, без четверти пять утра, и монастырь был герметично запечатан, ни войти, ни выйти, отмечает про себя настоятель, все оставшиеся на территории храма знают это, все, кто мог, а также те, кто должен был оставаться внутри, знают, но это чувствуют и те, кто пытается следить за так называемыми тайными событиями снаружи, потому что по этой причине несколько человек стоят там, на улице, у одних ворот, пытаясь подслушать, понять, как-то, что происходит внутри, небольшие группы верующих мирян, набранные случайно просто из местных стариков, страдающих бессонницей, стоят у монастырских ворот, которые расположены в соответствии с четырьмя направлениями; или есть те, кто не настолько ленив, чтобы одеться и прийти сюда на рассвете, настолько терзаемые любопытством — наверняка ничего подобного никогда раньше не случалось, — они бормочут перед воротами, вместо того, чтобы открыть ворота, они их закрывают, или, скорее, ворота закрыты — и вот они стоят, и они не захотели бы уйти оттуда ни за какие деньги, они пытаются уловить какой-то смысл в полуслышимых голосах того, что происходит там прямо сейчас, ну, и даже если что-то подобное возникает, они не могут уйти слишком далеко с такими звуками, даже если они слышат издалека безмолвное шарканье, доносящееся изнутри, когда монахи, после того как отсеивается пение сутр, идут процессией, в ритме мокугё и колокольчиков, от дзэндо куда-то, на самом деле, как они в основном сходятся у каждых ворот, они, скорее всего, идут к Залу Будды, хондо, и даже если они слышат это, даже если они могут согласиться, что да, это Зал Будды, они могут идти только к Большому Залу, где находится Будда Амида, они ничего не знают о самой церемонии, и это действительно так, потому что здесь слушатели, у всех ворот, ошибаются, когда дело доходит до этого, потому что весь монашеский коллектив, после декламации сутр в дзэндо, на самом деле не направляется к

Великий Зал Будды, но в противоположном направлении, подальше от него, как можно дальше от Зала Будды, фактически в свои покои, чтобы уединиться и ждать: поскольку во время так называемой тайной церемонии, начиная с действительно тайных ритуалов ее начала, никто другой не может присутствовать, только дзюсёку и два старших роси, а также дзикидзицу и три дзёкэя всего — это три помощника-монаха, выбранных для этого случая, которые держат инструменты Зала Будды

— только они, всего семеро, так что не только любопытная толпа снаружи, но даже они, постоянные члены ордена, тщетно прислушиваются к звукам кэйсу, рина или мокугё, доносящимся время от времени, тщетно доносится до их ушей, напрасно кажущаяся знакомой фраза из одной из сутр, они не имеют и никогда не будут иметь ни малейшего представления о секретной части церемонии, и они никогда не смогут даже составить о ней представление, ибо только последующие разделы ритуала Хаккэн Куё, следующие за этим поистине секретным началом, касаются их, только тогда они могут принять участие, и при всем при этом они должны делать это с великой преданностью и великим чувством долга, когда они снова соберутся, выйдя из своих покоев и направившись вместе в одном направлении, к хондо, потому что тогда их шаркание действительно означает, что они идут на звук дэнсё, большого барабана, идут к хондо, в Большой зал, где восседает Будда, — и когда они, Монахи, обитатели Зенгэндзи, занимают свои места перед бесконечно сияющим взором Будды, произошло нечто непоправимое.

Что-то с ним случилось, они сразу же это чувствуют, садясь на свои места в Большом Зале лицом к лотосовому трону, но, конечно, им и в голову не приходит, что этого бесконечно рассеивающегося взгляда больше нет, они вообще об этом не думают, даже потому, что не осмеливаются взглянуть на него; их головы склонены, все сосредоточены только на том, чтобы не наступать на ноги

монах перед ним, или не натолкнуться на кого-то другого, когда тот монах внезапно останавливается впереди, или по завершении движения - хотя в общем, если и умеренное замешательство - именно тогда, когда его нужно завершить, головы всегда склонены, каждое движение как можно бесшумнее; монастырь уже привык к этому и уже умеет, в частности, бесшумно меняться местами, вставать и преклонять колени, шагать вперед и назад, стоять дисциплинированно, сидеть дисциплинированно и ходить дисциплинированно, когда это необходимо, в то время как их дисциплина, как всегда, простирается не только на это, но и на то, чтобы они не задавали себе вопросов, потому что даже если они думают о том, что что-то произошло, они никак не спрашивают что, даже в самых сокровенных своих мыслях; самое большее, вновь прибывшие, маленькие начинающие дэси, спрашивают себя, например, о том, произошло ли уже в рамках тайной церемонии глубочайшее значение ритуала Хаккен Куё, то есть временное удаление, отход, изменение направления Света, исходящего из глаз Будды, — как им было ранее сказано, что эта церемония, позволяющая вообще переместить Священную Статую, произойдет, пока они ждут в своих покоях; так что же тогда представляет собой церемония, которая следует за ней, или, выражаясь более по-детски, в чем смысл всего этого фокуса-покуса после этого, который должны совершить все они, весь Дзэнгэн-дзи, собравшийся здесь, в хондо, ученики храма все еще задают себе этот вопрос, но затем каким-то образом в общей тишине и преданности вопрос угасает даже в них, ибо вместе с другими, этого, безусловно, достаточно для их маленьких душ, они проникнуты сознанием того, насколько возвышающе даже просто принять участие в церемонии, для того, чтобы они смогли принять свою роль в Хаккэн Куё, и этого достаточно — те, кто снаружи, в конце концов, не могут этого испытать, непосвященные любопытствующие, встающие на рассвете за воротами, они слышат только доносящиеся звуки; один из них громко и с большой гордостью

объявляя остальным, что это теперь Гимн Зажжения Благовоний или Амида-кё, теперь Призыв, теперь Тройной Обет, теперь приветствие Бодхисаттвы Дзэнгэн-дзи, теперь Молитва Сангхарамы, ну же, хватит уже, другие шикают на него, мы видим, что вы действительно знаете, что там происходит, они насмехаются над ним, но мы уже слышали достаточно, так что говорящий отступает в уязвленное молчание; только звуки большого барабана и рина, затем кэйсу, который есть гонг и мокугё, доносятся из-за ворот; а утро еще не наступило, они все еще стоят в темноте, они стоят и пытаются слушать, терпеливо, однако, как люди, которые чего-то ждут, но просто не знают, чего именно они ждут; некоторые из них, в основном те, кто живет поблизости, на время отвлекаются, чтобы выпить чашечку горячего чая, потому что в середине марта на рассвете еще прохладно, могло бы быть теплее, но в этом году весна почему-то наступает позже обычного, только огромные бледно-розовые цветы магнолии пока распустились, свидетельствуя о том, что зима определенно закончилась — глоток-другой горячего чая, и они возвращаются, те, кто только что исчез из группы, стоящей перед воротами; они, однако, не будут нисколько мудрее, ибо снаружи только звуки сутр, затихая, просачиваются сквозь ворота, и даже этого не происходит, внутри будет великая тишина, долгая неподвижная тишина, во время которой те, кто снаружи, ждут нового звука или движения, но тщетно, потому что абсолютно ничего не слышно, так как все внутри хондо теперь поворачиваются к Будде Амида, затем преклоняют колени один раз, встают, преклоняют колени во второй раз и снова встают, и преклоняют колени в третий раз и, наконец, встают, таким образом завершая церемонию, происходящую внутри, Хаккэн Куё достиг своей цели, статуя может быть перемещена с лотосового трона, даже если она не перемещается немедленно, ибо монахам сначала нужно покинуть пространство зала, и только тогда, только когда последний достигает

двор и все они, по сигналу времени приема пищи, направляют свои шаги к дзикидо, когда внутри остаются только настоятель, два роси и дзикидзицу и четыре сильных молодых дзёкэя, выбранных заранее, затем жесты дзюсёку юношам, которые, приблизившись к статуе и поклонившись три раза, с большой осторожностью поднимают Амиду с лотосового трона, делая крошечные шаги под огромным весом, они выносят статую из хондо на указанное место рядом с фургоном для перевозки, и с этого момента все быстро разыгрывается, появляется уже связанный ящик кири, его дно покрыто силиконовым гелем, бескислотной бумагой и тканью, тело статуи, в свою очередь, плотно обматывается толстым влаговпитывающим батистом, вся упаковка тщательно закрепляется, и затем Будду опускают в ящик; они начинают заполнять пустое пространство между телом статуи и стенками ящика с еще большей неторопливостью, чем прежде, так что — пока монастырь заканчивает завтрак в дзикидо — Дзэнгэн-дзи Амида Будда уже находится внутри грузового отсека фургона для перевозки, искусно привязанный, неподвижный, и ничего не остается, как дать сигнал водителю отправляться сейчас же в Киото, а затем вернуться ненадолго в хондо и временно прикрыть пустое пространство, где был Будда, вышитой оранжево-красной шелковой тканью, вот и все; и настоятель может по крайней мере сказать себе, что Хаккэн Куё завершен, Хаккэн Куё шёл так, как и должен был, и что теперь остаётся только ждать, ждать вот так одиннадцать или двенадцать месяцев, чтобы Будда вернулся в обновлённом виде, а остальное зависит от водителя, который в этот момент осторожно выезжает сквозь круг счастливчиков-любопытствующих у западных ворот Дзэнгэндзи и сворачивает на улицу, ведущую из города, чтобы быстро добраться до шоссе в направлении Итиномии, а оттуда выехать на скоростную автомагистраль Мэйсин, потому что он действительно чувствует себя уверенно там, на этом шоссе в колоссальном потоке машин, направляющихся в сторону Киото, он чувствует себя так, как будто это

не сам управляя фургоном, а как будто им движет какая-то высшая сила, вместе с бурлящим потоком бесчисленных машин на скоростной автомагистрали Мэйсин, он чувствует себя действительно уверенно здесь, в этом безумно плотном потоке движения, движущемся в одном направлении; он знает, что его драгоценный груз в полной безопасности, хотя в любом случае нет никаких причин для беспокойства, это не первый раз, когда он перевозит что-то подобное, это его работа, он не новичок, он совершал поездки с предметами, которые, как говорят, представляют исключительную национальную ценность, на закрытой платформе, возможно, сотни раз, и все же, несмотря на это, на этот раз, как и всегда, он чувствует небольшое волнение, когда проезжает маркеры расстояния, или, скорее, своего рода приятное напряжение, которое закончится только — как он уже знает по опыту — когда груз заберут у него в Киото; До этого момента, ну, был только съезд на Сэкигахара, затем Майбара и Хиконэ, весь маршрут в 170 километров до Оцу, потому что в Оцу он чувствует себя как дома, с этого момента все знакомо, въезжать в город, сокращая путь, и после Фудзиномори, через район Фукакуса, прямо до перекрестка Такэда, потому что там ему нужно повернуть направо, ровно под углом 90 градусов, на Такэда Кайдо, от которого обычно дорога занимает всего полчаса