даже он так сказал, Баттиджелло — это имя пристало к нему с такой несправедливостью, потому что на самом деле это была насмешка над его тучным старшим братом Джованни, который торговался с покупателями в ломбарде, — словом, даже он, этот Баттиджелло, которому вскоре суждено было стать одним из величайших художников Флоренции и всей Италии, даже он указал Филиппино, что если он не будет следить за собой, то, когда разразится серьезная эпидемия, это будет конец, она возьмет его с собой, и тогда он сможет оглянуться назад; Филиппино был просто бессилен, это был крест, который он нес, и, возможно, это была плата за его чувствительность с самого начала, на духовном уровне, как говорил его отец, потому что на самом деле это было то, что отделяло его от своих сверстников: пока они играли на улице, Филиппино сидел внутри, с удовольствием читал, и он читал все, что Баттиджелло вкладывал ему в руки, а что касается того, что Баттиджелло вкладывал ему в руки, то это было все, и очень часто такие произведения, которые действительно не следовало бы вкладывать в руки одиннадцати-двенадцатилетнего юноши — Фичино и Пико делла Мирандола и Аньото Полициано, например, — и, может быть, Филиппино не понимал, как он вообще понимал фразы, но дух мыслей, стоящих за ними, достигал его, и этот дух наводил на него задумчивость, даже тогда он начал часами размышлять под окном мастерской, забившись в угол, если в его руках случайно не было книги, а когда ему исполнилось четырнадцать, даже сам Баттиджелло был вынужден

признать его способность интуитивно постигать все, так что примерно в то время, когда Баттиджелло стали называть Боттичелли, а молодого мастера начали упоминать и восхвалять по всей Флоренции, он однажды сообщил Филиппино, что больше не считает его учеником, да тот и никогда им не был; Филиппино должен считать себя скорее коллегой по мастерской, каковым он, строго говоря, уже давно был, может быть, даже с того самого дня, как, переступив порог мастерской Баттиджелло, начал с ним работать; потому что для растирания красок, обжига древесины на уголь, вываривания пропитки и так далее всегда находился один или два настоящих помощника; Баттиджелло всегда давал Филиппино такие поручения, как: ну, видишь эту Мадонну, напиши Младенца на руках у нее с двумя ангелами, ладно? — хорошо, отвечал Филиппино, и на картине появлялись Младенец и два ангела, так что никто никогда не смог бы сказать, что Баттиджелло не написал их сам; этот Филиппино обладал невероятной способностью интуитивно проникать во всё; ему нужно было только наблюдать, например, за движениями руки Баттиджелло, за его мыслями, за его красками и рисунками, за его темами, за его фигурами и за его фоном — всё это выходило за рамки живописного мира его отца —

и с этого момента он мог писать любые картины Баттигелло в любое время; так что он, Баттигелло, — когда он получил заказ от нового мастера Гильдии купцов написать аллегорию одной из семи добродетелей, и этот заказ отнимал все его время, — он поручил Филиппино подготовить от начала до конца все остальные проекты меньшей важности в мастерской, и так случилось, что заказ на панели, изображающие историю Эсфири, двух форциери был дан Филиппино, который, обсудив способ разработки темы с Баттигелло, завершил их к величайшему удовлетворению заказчика, и даже вовремя, действительно закончил их за день до согласованной даты, что было поистине не

характерно для Баттигелло или большинства мастеров во Флоренции вообще, и, возможно, даже не для Филиппино, но, что ж, это был свадебный подарок, и не могло быть и речи о задержке, и сам заказ, первый по-настоящему серьезный заказ мастерской в этом отношении, стимулировал Филиппино необычайно, так что он работал над ним день и ночь, и две большие панели были готовы через два месяца, и он уже написал вторую боковую панель, когда мастер Сангалло закончил делать два сундука, а Антонио подготовил золотые изделия; Баттигелло был доволен и похвалил работу Филиппино, но тактично избегал высказывать мысль, что все выглядит так, как будто он сам, Баттигелло, это написал; Филиппино, однако, не обманулся этим, потому что, когда наступило начало последнего месяца года, и оставалась только одна панель, которую нужно было написать и положить в сундук, он решил, что будет работать не в духе Баттигелло, а согласно велению собственного воображения; а именно, он завершил заказ, создав картину-партнер боковой панели «Эсфирь прибывает во дворец Сузы», чтобы не нарушить равновесие всей работы, но он написал главную фигуру картины, царицу Вашти, как он считал нужным, и он счел нужным написать ее таким образом, чтобы это изгнание отражало каждое унижение, каждое презрение, каждое падение человека, и чтобы, более того, в этом унижении, в этом презрении, в этом падении царица Вашти не потеряла ни капли своей необычайной красоты, ибо, как чувствовал Филиппино, только с глубочайшей красотой можно было выразить это унижение, презрение, падение —

Это было совсем не похоже на то, что Баттигелло видел до сих пор, настолько все было иначе, и накануне последнего дня года покровитель приехал со своей большой и веселой семьей, а также с повозкой, арендованной для двух тяжелых сундуков, и в этот раз — поскольку должен был состояться и подсчет счета — Баттигелло должен был присутствовать, поэтому он прибыл на несколько часов раньше и, ожидая, осмотрел

сундуки еще раз, наконец, в последний раз, включая последнюю боковую панель, и Филиппино мог бы сказать, как он был поражен так же онемел, как и тогда, когда он рассматривал их в первый раз, и затем он смотрит на него, Филиппино, грустным, бесконечно скорбным взглядом, и как будто его слова больше не были обращены к его спутнику, когда он отводит от него взгляд, и затем он говорит своим собственным бархатистым, нежным голосом: если бы только однажды я мог найти такую красоту в ком-нибудь, Филиппино, если бы только однажды я мог найти ее тоже.

Они назвали его «Царица Вашти lascia il palazzo Reale».

то есть «Царица Вашти покидает царский дворец», но изначально у неё вообще не было названия, если не считать названием то обозначение, которое Филиппино дал ей незадолго до этого во время обсуждения, когда пришло время представить forzieri, закончив презентацией плотницких работ и поистине великолепного ювелирного дела семье, которая была явно очень довольна; он объяснил, переходя от одной картины к другой, от одной сцены к другой, какая картина и какая сцена изображены на боковых панелях; возможно, это было название, которое позже дал ей сам глава семьи, когда в момент торжественности на самой церемонии бракосочетания он объяснил молодой паре — Саре и Гвидо, — что на боках сундука для приданого, который они только что получили в подарок, изображена не что иное, как история Эсфири согласно еврейской традиции, которая — по крайней мере, по мнению главы семьи — иллюстрирует супружескую верность, а также более глубокое значение Пурима, и сохраняет её в памяти —

но, конечно, эти случайные обозначения никогда не могли квалифицироваться как титулы, не было даже никакого смысла в предоставлении титула, потому что в последующие времена, где бы ни появлялись два форзиера, их везде считали тем, чем они были, двумя очень красиво расписанными сундуками для приданого, а позже, когда в них хранились только деньги и драгоценности, их видели просто как два старых сейфа, которые, как выразилась одна владелица — жена торговца тканями из Феррары, — были «украшены приятно нарисованными сценами» — титул

только тогда они стали нужны, когда сундуки развалились, прекрасная медная обшивка была снята, и их стоимость стала определяться отдельно, как и стоимость картин, конечно, цена которых неожиданно взлетела до небес по прошествии времени и из-за не очень беспристрастного увлечения кватроченто; одним словом, когда картины начали свое существование как отдельные картины, то есть после Торриджаны, тогда, конечно, каждая из них должна была иметь название; одно было нужно в Шантильи для Музея Конде, и одно было нужно в Вадуце для коллекции Лихтенштейна, и одно было нужно также в Париже, и главным образом одно было нужно во Флоренции для Фонда Хорна, именно здесь потому, что именно этим названием они надеялись выразить, что определение картины как объекта теперь закрыто, и что отныне панель с изображением Вашти должна будет носить название «Царица Вашти покидает королевский дворец», и это все; Под этим названием она прошла как часть огромной выставки Боттичелли в Париже, в Большом дворце, которая для многих была и осталась незабываемым опытом, и хотя, по словам ученого из Фонда Хорна, ей было предоставлено довольно недостойное место, все же, кто имел глаза, чтобы видеть — прижатой к боковой двери — видел внутри работы величие, которое было вокруг Боттичелли, другими словами, величие Филиппино Липпи; все еще совершенно непризнанный, гений, беспокойные, яркие мазки, напряженная вибрация, взрывная сила, прото-барокко Липпи-младшего, и вместе с этим фигура Вашти, сломленная страданиями, окончательно шагнула в ту таинственную Империю, которая была еще более загадочной, чем та, из которой пришла главная фигура на картине; в Империю, где эта фигура, измученная страданиями и сломленная душой, выступающая через королевский дворец — нет, теперь он был больше похож на крепость —

Северные ворота, оказывается на террасе, которая никуда не ведет, и там она останавливается, пейзаж

прежде чем эта крепость будет почти поставлена под сомнение ее красотой и ее болью, ее сияющим существом и ее покинутостью, что следует делать с этим очарованием, воплощенным в человеческом облике, с этим суверенным благородством, в опустошении его собственной мрачности, — но это только поставлено под сомнение, нет нужды в ответе, и все Сузы молчат, ибо все знают, что произойдет сейчас перед дворцом, потому что за этим последует не изгнание, это было лишь вступление в суд согласно традиции Мардука, но позади Вашти появится огромный палач, приведенный из Египта, он схватит ее и потащит обратно в назначенный двор дворца, и там он задушит ее под пеплом легенды, он раздавит эту молочно-белую нежную шею своей сильной, как бык, правой рукой, пока эта молочно-белая нежная шея не сломается, и ноги, извивающиеся внизу, не прекратят свой танец смерти, и тело, наконец, не рухнет, раз и навсегда, распростершись на земле.

OceanofPDF.com

3

СОХРАНЕНИЕ

БУДДЫ

Ради вящей славы Господа нашего Иисуса Христа Инадзава знает всё, но Инадзава — это, очевидно, промышленный город, где присутствие монастыря, который почти никогда не посещают туристы, не имеет никакого значения, и сегодня утром он закрыт, то есть ворота не открываются, чтобы монахи, в якобы тайном ритуале, могли попрощаться с одним из своих Будд; статуей, которая — по мнению комитета, отвечающего за культурное наследие префектуры — представляет особую ценность, однако её состояние за прошедшие века сильно ухудшилось, и реставрация — как решили настоятель и руководство пяти главных храмов риндзай —

больше нельзя откладывать; Инадзава просто нисколько не интересуется тем, что происходит в этом дзенском монастыре, несколько уединенном от города; интерес вызывают лишь самые экстравагантные зрелища: например, ежегодный Хадака Мацури, во время которого мужчины, почти полностью обнаженные, за исключением фундоси — то есть небольшой набедренной повязки, — пьяно кутят на улицах по тропе Голого Человека; следуя традиции, которая теперь совершенно устарела, каждый февраль жители должны протянуть руку и прикоснуться к ним, чтобы уберечь город от Зла; да, это здесь необходимо, этот синтоистский цирк, это развлечение, потому что это единственное событие, которое не только завалено туристами, но за которым следит даже NHK в Токио, транслируя в это время многолюдную сцену в течение нескольких долгих минут; нет, воображение жителей Инадзавы не трогает ни один незначительный храм риндзай, и уж тем более этот, этот Дзэнгэн-дзи, — если у них вообще есть какое-либо воображение, ибо даже их мозги уже привыкли к индустриальной серости; жизнь здесь, и всё, что можно о ней вообразить, однообразна — Дзэнгэн-дзи,

на самом деле, так же серо и безжизненно, как и всё остальное здесь, люди пожимают плечами в сторону текстильных фабрик или сборочных линий, и так оно и останется, это всеобщее отсутствие интереса, даже в самую последнюю неделю, никакого любопытства не возникает; однако там, внутри, в монастыре, ощутимо волнение, наконец-то что-то произойдёт, монахи —

по понятным причинам исключенные из Хадака Мацури — думают про себя, наконец-то конец этим монотонным дням, неделям и месяцам, если не годам, грядет внезапная и необычайная перемена — ведь это можно в конце концов назвать внезапной и необычайной, если смотреть изнутри, если статуя Амиды из Дзэнгэндзи, которая, по мнению экспертов и храмового духовенства, имеет гораздо большую ценность, чем заявлено в документах, выданных комитетом префектуры, после долгой проволочки, решающей причиной которой является мучительно трудное обеспечение огромных расходов на реставрацию, а также организация доставки, которая оказалась столь же сложной, и в меньшей степени то, что они не рады перемещать самую святыню святынь с ее места; короче говоря, это сокровище, во много раз превышающее его предполагаемую и оценочную стоимость, было бы просто поднято и перевезено, ну, это действительно считается чрезвычайным событием, хотя понятно, что даже самые мудрые из них не принимали такого решения добровольно, более того, некоторые лица, подыскивая подходящую дату между летом и зимой, намеренно откладывали перевозку, ибо действительно такое событие было настолько редким — они качали головами —

Здесь, в монастырях префектуры Айти, никто не мог припомнить ни одного подобного случая, и, по правде говоря, даже настоятель — сам обладатель обширного опыта — и наиболее уважаемые монахи какое-то время не знали, какими на самом деле будут ритуальные требования; что бы ни требовалось сделать, они, конечно, сделают; одно было несомненно: ведущим властям потребовались месяцы, чтобы ознакомиться с ритуальными положениями, предписанными для таких обстоятельств, и это