Липпи написала картину; или, наоборот, Липпи работала совершенно одна — гибкость, если можно так выразиться, с которой госпожа Самбрано охватывает все возможности, невероятна — и можно даже сказать, что заслуживает высокой похвалы то, что она сумела соединить в один единый этюд все гипотезы, возникшие в сложном вопросе атрибуции со времен кватроченто и до наших дней; короче говоря, мы ничего не знаем, как это всегда и было; это как если бы в этом вопросе теперь существовало своего рода согласие, что «La Derelitta», по крайней мере, была написана одним Боттичелли, что совершенно очевидно — поскольку мы смотрим на саму картину — и невозможно понять предполагаемую трудность отделения ее от творчества Липпи, или как можно установить, что она никоим образом не была частью панелей Эсфири, другими словами, мы можем оставаться в бесплодной степи последнего описательного научного вклада, то есть работы Альфреда Шарфа, опубликованной в 1935 году, который неловко и кропотливо размышляет о дате создания панелей, но — к счастью —

ничего более, поскольку автор вынужден просто продемонстрировать то, что можно увидеть на отдельных картинах, и как все это связано с другими подобными форзициями, созданными Липпи, и, в более общем плане, как они связаны с делом жизни Липпи, и это уже все, этого достаточно, 1935, Альфред Шарф, и мы закончили, потому что, в конце концов, какой смысл возиться с обсуждениями ученых, если ведро, в котором они варят свое варево, совершенно пусто; и поэтому разве недостаточно, не заслуживает достаточного благоговения тот факт, что в ужасающих и неизвестных махинациях случая и случайности эти панели действительно дошли до нас? — ибо после всех этих размышлений, по крайней мере, невозможно сомневаться в их существовании, противоречить факту их существования.

Ибо так называемые исторические исследования поставили под сомнение существование Вашти, существование Эстер, историю Вашти и историю Эстер; так было с самого начала.

С самого начала и даже сегодня существует некое подозрение относительно всего этого, относительно Есфири и особенно Вашти, Ахашвероша, Мордехая, Амана и пира императора, подозрение, что все, что там произошло, не было, потому что, как пишут историки, все, что стоит в Книге Есфири, настолько недоказуемо, настолько нелокализуемо, настолько неопознаваемо и вымыслительно, что просто не может устоять; так что было бы лучше, если бы мы думали об этом как о басне — мы должны думать об Эстер, Вашти, Ахашвероше, Мордехае и Амане как о персонажах басни или, может быть, немного более возвышенно, мифа, поскольку — как утверждается, и люди, которые понимают эти вопросы, в основном согласны с этими утверждениями — вся Книга Эстер, а также Вашти, которая играет в ней лишь незначительную роль, просто не имеют под собой никакой основы в реальности, так что, если это «нет» даже не является сутью Пурима, его истоки, по крайней мере, неясны, и можно предположить, что связь Книги Эстер с еврейским текстом, как и с греческим каноном, произошла только позже, ибо дело начинается с того, что историческая наука не может убедительно идентифицировать главного героя — насколько его вообще можно считать таковым — Ахашвероша, поскольку долгое время царило убеждение, что этот самый Ахашверош на самом деле был Ксерксом I, и вся басня доходит вернуться к вавилонскому пленению, и эта точка зрения даже сегодня временами поднимает голову, но все тщетно, поскольку все больше и больше — естественно, среди тех, кого тревожит неясное происхождение Пурима, то есть, что мы вообще празднуем во время Пурима, — кто хранит молчание перед лицом непревзойденной компетентности аргументов, изложенных в исследовании Якоба Хошандера 1923 года: например, отождествление Ахашвероша с Ксерксом и, таким образом, датирование истории Эсфири временем вавилонского пленения является ошибкой, потому что Ахашвероша — не кто иной, как сам Артаксеркс II, выдвинувшийся в качестве ведущей фигуры в период упадка династии Ахеменидов —

Артаксеркс Мнемон II, правитель, упомянутый до своей коронации как царь под греческим именем Артасес — неизбежный убийца своего младшего брата, победитель в битве при Кунаксе, зачинщик заговора в шедевре Ксенофонта «Анабазис», верный первенец своей матери, увековеченный как злая интриганка Парисатида, у которой была восхитительно красивая жена Статиера, которую Хошандер, и не просто так, без каких-либо рассуждений, отождествляет с Вашти; так хладнокровно, так неоспоримо убедительно идет его аргументация, что ее едва ли опровергают — ни христианские исследователи Библии, ни более нейтральные историки; даже не по раввинской традиции, и хотя, конечно, между этими двумя группами по этому вопросу есть некоторые расхождения, согласие более заметно, даже если формулировки раввинских ученых более строгие, то есть даже если они отклоняются по более строгой траектории от анализа Хошандера, который принимает конфликт между старой и новой верой как достаточное объяснение фона Книги Эстер, а именно, например, что Вашти, поскольку история правдива, на самом деле не выполнила повеление царя — суть которого состояла в том, что она должна была явиться среди пьяно шумящих князей и царей, перед Великим Царем, который желал красотой своей жены подтвердить непревзойденность своей собственной Империи; а именно, его приказ был таков, что она должна была покинуть свое собственное собрание, устроенное для прославленных дам персидского двора в зале для аудиенций апартаментов царицы в зенане, которое в соответствии с традицией происходило одновременно с недельным празднованием Императора, предписанным в таких случаях персидской и даже более древней традицией, и во время которого она не должна была отсутствовать, и на котором она сидела до его окончания, ее лицо было полностью закрыто, - ну, если все это действительно правда и так оно и было, но с другой стороны - то есть по словам раввинских комментаторов - это было не так, причиной была не гордость Великой Царицы, а болезнь

что Вашти уже несколько недель скрывалась от императора, так что безрезультатно, как сообщают еврейская и христианская Библии, ей шептали и шептали на ухо, что она должна покинуть женский пир и немедленно явиться к императору, безрезультатно евнухи повторяли это нервно, встревоженные тем, что увидели в глазах императрицы, ибо в этих несравненных глазах они увидели, что, что касается поистине необычной просьбы императора — вопреки всем придворным приличиям — которая предписывала ей явиться в одной только короне, то есть без одежд, демонстрируя свою красоту перед мужским собранием, превратившимся в пьяную толпу, что она не собирается ее выполнять, безрезультатно они убеждали ее и шептали ей на ухо причины, точно так же, как традиция тоже тщетно пытается запечатлеть эту картину в памяти, ибо в действительности, как утверждают эти толкователи, с внезапной резкостью и лишенной Из милосердия, Вашти была прокажена, и болезнь, хотя и в начальной стадии, изуродовала ее лицо и все тело, и именно по этой причине она не осмелилась показаться своему царю, чтобы не потерять его любовь и восхищение, и именно это знание ранее достигло ушей Парисатиды, которая сразу почувствовала, что при таком развитии событий настало время расплаты; поэтому она отправила послание императору в подходящее время, что было едва ли неслыханно или не соответствовало обычаю; Однако она отправила послание, в котором говорилось, что если он сейчас позовет свою восхитительную царицу, она непременно откажет ему в его просьбе, поскольку она слишком горда, чтобы появиться в такой компании, и в этот момент Артаксеркс, измученный многодневным пьяным кутежем и вечно борющийся с неопределенностью своего достоинства как государя, немедленно отдал приказ евнухам, в том роде, что — со всей логической иррациональностью, вытекающей из ситуации — она должна прийти, она должна прийти немедленно во всей своей красе, а именно, что она не должна

носить что угодно, кроме короны на голове — Парисатида, как говорят, ликовала; Вашти понимала, что это конец; однако Артаксеркс в своей горечи допускал все советы и соглашался со всем, потому что все, о чем он мог думать, было то, что если Вашти, как она делала неделями, опозорит его и снова отречется от него, то Империя также отречется от своего последнего Великого Императора, и хотя в своем тусклом, медленном, пьяно мерцающем мозгу он понимал, какой приговор он выносит той, которую любил больше всего на свете, он также чувствовал, что судьба Вашти —

и здесь еврейские комментаторы текста понижают голос, — было зеркалом судьбы Империи, и что если Вашти будет потеряна, то вся колоссальная Персидская империя будет потеряна, потеряна навсегда.

Он уже умел рисовать Мадонну, даже прежде чем узнал, что такое Мадонна, но не только в этом он проявил необыкновенный талант, но и почти во всем остальном, ибо он умел читать и писать, владел навыками плотницкого дела, владел инструментами мастерской, в совершенстве растирал и смешивал краски, золотил рамы так, что никому не приходилось его учить, так что в Прато отец всегда следил за его успехами с хвалебным вниманием, не упуская из виду ни одного его движения, и ласкал мальчика только тогда, когда маленькому Филиппино хотелось сесть к нему на колени, и этот период как-то очень быстро пролетел, ребенку едва исполнилось шесть лет, как отец стал замечать, что он не любит, когда его трогают, что ему не нужно, чтобы его обнимали, более того, — если говорить прямо — он их терпеть не мог, хотя и в доме отца, и в мастерской с ним обращались с особой любовью; семья, многочисленные и часто меняющиеся ряды помощников и учеников, даже уважаемые покровители, если они приходили вести переговоры со знаменитым мастером, никогда не упускали возможности похвалить его, говоря, какой красивый ребенок, так же как они никогда не упускали возможности изумленно разинуть рты (хотя они и не верили по-настоящему, что эта крошечная крошка сделала

рисунок, который мастер так гордо выставлял напоказ); поэтому он вырос в самой теплой обстановке, которую только можно себе представить, но это все же не утихомирило беспокойство его родителей, ибо им было достаточно тяжело с самого момента его рождения думать о том, какая проклятая жизнь будет у человека, рожденного греховно, принимать во внимание обстоятельства, при которых один из родителей был монахом-кармелитом, капелланом в монастыре Санта-Маргерита, а мать, к их еще большему стыду, была монахиней в том же монастыре во время зачатия, настолько они были поистине грешниками, явными грешниками в скандале, который месяцами обсуждался по всей Флоренции, пусть и относительно обычными грешниками, но все же грешниками, которые оставались бы таковыми еще долгое время, возможно, даже до самых врат ада, если бы необыкновенный гений Филиппо Липпи, известный по всей Италии, не добился под давлением Медичи папского отпущения грехов от Пия II, который разрешил дело следующим образом: «отменяя их», то есть освобождая их от монашеских обетов, – но он мог только спасти их, он больше не помогал ребенку, так что печать навсегда осталась на маленьком Филиппо, которого его отец, напрасно, осыпал любовью, всеми знаками страстной любви; он никогда не мог освободиться от тревоги о том, что станет с ребенком, когда он вырастет, и эта тревога сохранялась годами и годами, пока ребенок не начал показывать, что нет нужды беспокоиться за него, потому что он сможет стоять на своих собственных ногах, и его талант компенсирует его нечистое происхождение, ибо он проявлял такую беспримерную умственную чувствительность и был таким искусным в учении, что просто ошеломлял всех вокруг; можно было увидеть, что этот мальчик станет великим человеком, как и его отец; однако он никогда не получал наставлений – ни от отца, ни от кого-либо другого; вместо этого он только наблюдал, непрерывно, независимо от того, кто что делал в мастерской, или дома, или на улице, как ребенок наблюдал

молча и задавал вопросы, и когда он увидел, что его отец начинает рисовать, он тоже начал рисовать, он взял деревянную доску и немного угля и точно копировал каждое движение, наблюдая, как его отец делал большую размашистую дугу углем, и дуга на его рисунке изумительно изгибалась таким же образом, но так было со всем, ребенок наблюдал за всем тщательно, он мог молча сидеть до часа рядом с кузнецом в Прато и смотреть, как подковывают, может быть, три пары лошадей, он мог проводить долгие часы на берегу ручья, наблюдая за рябью на воде и светом на рябистой поверхности, короче говоря, когда ему исполнилось шесть лет, его родители больше не беспокоились о нем; его отец был уверен, что плод его глубоко страстной любви, греховной и все же предопределенной, взят под защиту Господа, он брал сына с собой, куда бы ни мог, даже в Сполето, где тот работал над собором; На стройке ребёнок, наряду с главным писцом, исполнял обязанности своего рода помощника, ибо был способен и на это, подтверждая свои способности везде и во всём, и, кроме того, поражал всех своей мягкостью и чуткостью, хотя из-за этого его родители подвергались иному виду беспокойства, а именно, что здоровье ребёнка было не в порядке; он постоянно простужался, одевался недостаточно тепло; у него уже распухло горло, и он был прикован к постели на несколько дней, так что проблема заключалась в состоянии его здоровья; родители так и не смогли достаточно напомнить ему, что он должен быть очень осторожен, даже в 1469 году, когда его отец лежал на смертном одре, и поручили мальчику закончить фреску Святой Девы, которую тот начал в соборе; нет, даже тогда, и даже там, он не забыл напомнить сыну, чтобы тот одевался очень тепло во время работы, так как в соборе всегда было слишком холодно, и ни в коем случае нельзя было пить холодную воду во время работы; и, конечно, что мог сделать Филиппино, кроме

обещал держаться слова отца, но потом не сдержал его, и в принципе ему было всё равно, потому что если он вдруг задумывался о своём здоровье и одевался как следует в очень холодный зимний день, то простого короткого проветривания мастерской было достаточно, чтобы снова оказаться прикованным к постели; решения не было, он никогда не мог быть достаточно осторожен, ибо он был подвержен болезням, как ему выражались, даже Баттиджелло — его старший друг, служивший вместе с ним учеником в мастерской отца, который позже открыл свою собственную мастерскую во Флоренции, куда Филиппино последовал за ним —