довольно поспешно, поистине небрежно, и в которую священная вода, прибывающая из неизвестного места, сочилась из резинового шланга, они столкнулись с тем же беспорядком, что и на тропе, ведущей сюда, что действительно заставило их усомниться в том, почему это не важно в таком священном синтоистском ритуале, но у них не осталось много времени, чтобы поразмыслить над этим, потому что они уже были наверху, на задней части сцены, поднимающейся в высоту, а именно, несмотря на свое здравомыслие, Кавамото-сан тоже поднялся вслед за своим товарищем, который, не сказав ни слова, только что взбежал по лестнице сразу же, и уже стоял там у балюстрады на сцене, как будто его лично пригласили; кроме него и Кавамото-сана, шедших за ним в великой суматохе, только организаторы в нарукавных повязках поднимались и спускались, и организаторы тоже смотрели на них в великой суматохе, задаваясь вопросом, ну что эти двое здесь делают, откуда однако эти двое могли довольно хорошо видеть, для чего хороша эта гигантская сцена, которая здесь не была, то есть они могли видеть, что здесь было место для них, что там было место для многочисленных привилегированных гостей, для которых уже было приготовлено около двухсот стульев, конечно, кто знал точно, сколько их было, в любом случае, огромное количество стульев было аккуратно расставлено рядами на досках, наклоненных вниз к двум избранным деревьям хиноки, которые разделяли надвое многолюдный лагерь привилегированных гостей; они уже толпились вокруг, одна группа лицом к одному дереву, вторая группа лицом к другому, в этом, по сути, и заключался принцип расположения, но тут уже суетливым организаторам стало ясно, что они не были привилегированными гостями, они больше не могли, соответственно, здесь оставаться, этот европеец и этот японец не могли оставаться среди занимающих стулья, то есть им не было никакого дела здесь, на сцене, и не будет, и в долю секунды их вышвырнули, и таким образом — к величайшему облегчению Кавамото — они были

вынуждены были, как и другие непривилегированные гости, подняться обратно на опустошенную землю, обойти сцену, выйти на поляну, куда им было приказано идти, и где плотной группой уже собирались люди Мивы-сан, то есть уже знакомые лица обезумевших колонн телевизионных репортеров, фотографов и журналистов, и это означало, что их можно было разместить вместе наискосок лицом к сцене, точнее, лицом к постоянно растущему числу собирающихся там гостей, наискосок лицом к предполагаемому присутствию жрецов, и, таким образом, наискосок лицом к двум жертвенным деревьям, потому что как еще их назвать, как не жертвенными, как и те другие деревья, числом восемнадцать, на которых оттачивали свое мастерство лесники Акасавы, поскольку эта спецоперация проводилась лишь раз в двадцать лет, и по этой причине требовала от рабочих в белых одеждах, которые со временем утратили часть свежести своего ремесла, переподготовки в последние несколько дней — по крайней мере восемнадцать, таково было число, названное одним из рабочих, который, казалось, был кем-то вроде руководителя среднего звена, которому было поручено наблюдение за железным тросом, натягивавшим каждое из двух деревьев с трех сторон, удерживая их на месте, и который, в дополнение к этой надзорной роли, естественно, имел достаточно времени, чтобы с готовностью отвечать на вопросы любопытных журналистов, а также на вопросы двух друзей среди них, восемнадцать огромных деревьев хиноки были срублены, повторил руководитель троса, все равно им здесь нужно было практиковаться, сказал он, ошибок быть не может, и, конечно, все они были довольно нервными относительно того, действительно ли рубка пройдет без ошибок, поскольку, конечно, каждый участник прекрасно знал, что не может быть и речи о какой-либо ошибке, здесь все должно было быть сделано идеально, как он выразился, что означало, как он рассказал, что стволы двух деревьев в конечном итоге должны были пересечься друг с другом ровно в пяти метрах от верхней части ствола, так сказать, два дерева должны были лежать друг на друге после рубки,

Один должен был упасть на другого, объяснил он, но этот контакт, это пересечение, должно было произойти на точно заданной высоте, иначе церемония не состоится, и Мисома-Хадзимэ-сай придется повторить, так что неудивительно, вздохнул кабельный супервайзер, если — восемнадцать деревьев здесь, восемнадцать деревьев там — две бригады лесорубов, специально обученных, но, по понятным причинам, потерявших практику в течение двадцати лет, все еще довольно нервничали, и это было видно по его лицу, он и сам был достаточно нервным, пот стекал по его лбу, и он растерянно смотрел по сторонам, так что наконец журналисты начали его успокаивать, не бойтесь, все будет хорошо, если вы так много тренировались, никаких проблем не будет, и этот человек посмотрел на них с такой благодарностью, что им захотелось утешить его еще больше, но времени на это не было, потому что что-то, казалось, происходило в направлении мест на сцене, поэтому репортеры все больше и больше осматривали места на сцене, они оба а также начали наблюдать за таинственно однородной массой эксклюзивных высокопоставленных гостей, собравшихся на сцене, где сидели около двухсот мужчин в одинаковых темно-синих, несколько простоватых на вид костюмах, казалось, что эта одежда могла быть обязательной, поскольку все были одеты в нее, костюмы и обувь 1970-х годов, они смотрели на эти костюмы и обувь, затем они смотрели на лица, и они пытались обнаружить более известную знаменитость — владельца фабрики, банкира, известного политика — но отсюда было не очень возможно разглядеть необходимые детали лица, как на церемониальной сцене в лесу Акасава во время Мисома-Хадзимэ-сай, затем они заметили, что со стороны входа молодые синтоистские священники несли свежесделанные ящики к лестнице, ведущей на сцену, затем за ними на тропинке вереницей появилась немая и суровая группа священников, которые должны были возглавить церемонию, но они тоже были явно чем-то взволнованы, потому что теперь

и затем один или другой спотыкался на шаткой поверхности усыпанной стружкой дорожки, в своих высоких тяжелых черных лакированных туфлях священника, и поэтому в общем можно было сказать, что все выглядели серьезными и взволнованными, если не охваченными страхом сцены, даже мужское собрание эксклюзивных гостей было таким, как будто вся Мисома-Хадзимэ-сай сама намекала, что никто не может быть уверен в том, как пройдет мероприятие, есть правила, и этим правилам нужно следовать неукоснительно, без ошибок, как будто на этот счет были всеобщие сомнения; что-то из этого ощущалось в атмосфере отсюда спереди, с поляны, где они сидели среди журналистов на земле; затем появилась более короткая очередь, новая группа священнослужителей, которые теперь явно могли быть только самым высшим руководством, хотя никто здесь не знал, кто такие гудзи, нэги, кудзё, или кто такие дзё, или мэй, сэй, и кто такие тёки, и получили ли все здесь мандат на участие, что было маловероятно, среди журналистов царила полная неуверенность, они продолжали спрашивать друг друга, хотя, кого бы ни спрашивали, только со смехом качали головой, одним словом, никто ничего не знал, и каким-то образом складывалось ощущение, что то же недоумение ощущалось и среди стульев ниже них на сцене, когда наконец во главе небольшой группы священников появилась главная персона, все узнали ее черты и осанку, а именно появилась пожилая сестра императора, сайсю святилища Исэ; она медленно двинулась по тропинке, завершила обряд очищения у корыта с водой, затем с заметным напряжением, обусловленным ее возрастом, она поднялась по лестнице и вышла на середину первого ряда на сцене, заняв там свое место, что было, так сказать, знаком того, что Мисома-Хадзимэ-сай может начаться, священники самого высокого ранга уже стояли на коленях, держа свои сяку перед собой перед хиноки слева, затем пересекались, перед хиноки справа, так что первая часть

церемонии Мисома-Хадзимэ-сай должна была быть завершена в обоих местах, из которых, однако, было невозможно понять или услышать что-либо, хотя на церемонии была тишина, а именно, что здесь не было музыки — высокий визг хитирики и за ним звуки рютэки, и сё, протяжные и плачущие, присутствующие почти на каждой церемонии синто, не могли быть слышны — лес был окутан полной тишиной, жрец, возглавляющий церемонию, Куниаки Куни, молча совершал ритуал со своей свитой за ним, и только иногда был слышен шелест одежд, когда жрец поворачивался, вставал, затем опускался на колени, снова кланяясь до земли, потому что с того места, откуда они наблюдали, они в основном видели это, и это было в основном понятно из церемонии: жрец, стоящий на коленях перед деревом, кланяющийся, встающий, снова кланяющийся с сяку в руках, позади него свита неподвижно стояла на коленях, затем они тоже временами кланялись и вставали, и снова сидели с прямой спиной и неподвижно, это в основном то, что происходило перед одним деревом, и в основном также перед другим, они переходили от одного к другому, после чего священник, ведущий церемонию, вынимал из деревянных сундуков, относил на сцену и медленно, с некоторой нерешительностью, ставил на столики подношения еды: синсэн, рис и сакэ, рыбу и овощи, фрукты и сладости, соль и воду, их ставили в качестве подношений на столики, а затем это повторялось и перед другим деревом, и тогда уже можно было видеть, как внизу лестницы готовились дровосеки в белых одеждах, которые по данному знаку проследовали на сцену и, разделившись на две группы, расположились вокруг двух деревьев, но сначала начала свою работу только группа слева, в то время как другая группа неподвижно стояла и ждала своей очереди, и двое из них, западный гость и японский ведущий, оба чувствовали, что с этим вся Мисома-Хадзимэ-сай

был спасен, потому что вплоть до появления дровосеков просто невозможно было воспринимать всерьез всю эту Мисому-Хадзимэ-сай, какой бы святотатственной ни казалась им эта мысль, они придерживались мнения, и даже обсуждали это между собой вполголоса, что дело было в полном отсутствии святости или в подавлении святости усопшего, происходящем на сцене, потому что все это было настолько неправдой, и не было никакой достоверности ни к чему, ни одно движение, ни один жест главного жреца, дайгудзи, или коленопреклоненных жрецов за ним, не выдавали ничего, кроме напряженной нерешительности, чтобы все прошло хорошо, чтобы не было никаких ошибок; чистое напряжение, вот что было видно в каждом движении и ритуальном жесте, но не сам обряд, и эта атмосфера была свойственна и зрителям, привилегированным приглашенным, тем сторонникам, которые явно прибыли с щедрыми финансовыми пожертвованиями: напряженная нерешительность, поэтому движения и жесты были не движениями и жестами веры и преданности, а страхом; страхом, что каким-то образом станет видно, что здесь нет ничего истинного, ложного, неискреннего, не открытого и не естественного: что ж, не хватало именно того, что было самой сутью Синто, так они думали, и это то, что они оба обсуждали, спрятавшись среди журналистов, когда работа началась, и чем все вдруг спаслось, потому что с этого момента все собравшиеся почти два часа, затаив дыхание, наблюдали за операцией, они смотрели и не могли поверить своим глазам, потому что то, что делали эти простые лесорубы, специально обученные работники лесного заповедника Акасава, было правдой и чистым, и достоверным, и естественным; В их движениях было явлено искусство, если уж на то пошло, в их движениях было очень древнее искусство, и происходило это таким образом, что они не просто падали на деревья своими топорами, но применяли особый метод, в котором из группы девяти,

Всего трое рабочих одновременно использовали свои топоры, они всегда работали в этой группе по трое, окружая дерево, когда они стояли на сцене, и они не просто начинали рубить по кругу, скажем, с одной стороны, но все трое вместе начинали рубить топорами три отверстия, в общей сложности три отверстия на трех равномерно расположенных точках равновесия окружности дерева, и они не расширяли эти разрезы, а углубляли их, так что соответственно они врезались в дерево с трех направлений, местоположение которых определялось руководителем группы, и, в частности, таким образом, чтобы дерево стояло в направлении желаемого наклона, руководитель прислонялся спиной к стволу дерева, он отмерял руками расстояние на этом стволе, а тем самым точку; затем еще один и еще один, затем он показал эти три точки, где должны были быть ямы, остальным, и они уже подняли топоры, и когда группа из трех рабочих устала от ударов топоров, они отошли в сторону, а на их место встали трое отдохнувших рабочих и продолжили работу так, что три группы чередовались друг с другом, и три ямы становились глубже; и пока они вдвоем наблюдали в великой тишине, где единственным звуком была мелодия эхом ударов топора, пока они наблюдали за ними из круга журналистов, оба начали чувствовать — и они говорили об этом снова и снова, — что эти рабочие выполняют работу, которую они научились делать с точностью до волоска, но они не знали, у них не было ни малейшего представления, почему то, что они делают, было именно так, а не иначе, и, главное, они не знали, что с каждым движением, когда они поднимали топор, когда он падал назад и затем ударял вниз, когда они соответственно углубляли три отверстия, пока они не встретились и не стали смежными друг с другом в одной точке во внутренней части ствола, а именно, что они повторяли — и с точностью до волоска — импульс, направление, силу движений своих предков, одним словом, порядок, точно так же, как эти предки только что повторили

движения их собственных предшественников, так что теперь, — шепнул западный друг своему спутнику, — то есть каждое движение каждого рабочего и каждая составляющая каждого движения — его импульс, его дуга, его удар вниз — имеют тысячу триста лет, они художники, Кавамото-сан тоже восторженно кивнул, и только его сверкающие глаза выдавали, что он тоже понял, о чем думает другой, и он тоже, как и другой, был вдохновлен этой мыслью; они наблюдали, как срезы на деревьях углублялись от глухого ритма ударов топора, они увидели, как все они затем встретились в внутренней точке, лидер группы лесорубов-художников, сделал жест, остальные отступили, послышалось несколько криков, и как будто этот лидер произнес короткую молитву, наконец, он сам ударил дерево несколько раз в одно место на стволе, но двое посетителей не могли этого видеть, так как отсюда фигура главного жреца находилась перед фигурой лесоруба-художника, в этот момент дерево издало трескучий стон, затем оно медленно начало наклоняться вниз, а затем оно уже было внизу на земле, его вершина немного повернулась к другому дереву; затем кто-то начал рассказывать, Кавамото также переводил, что истинный смысл этого древнего способа рубки дерева заключался в том, что таким образом можно было точно определить положение срубленного дерева, можно было направить его с точностью, измеряемой в сантиметрах; Кавамото перевел слова пожилого журналиста своему другу, но тот просто наблюдал за всем этим, остолбенев, главным образом, когда около другого дерева, где прошли лесорубы, произошло то же самое, и дерево упало точно туда, куда ему и было нужно, то есть на пять метров ниже вершины другого, лежавшего на земле, так что там лежали выбранные деревья хиноки, и тогда Куниаки Куни подошел ближе к одному из них, а затем к стволу другого срубленного дерева, и, если это было возможно, тишина только стала глубже, чем прежде; Куниаки Куни поднял широкий лист бумаги с почерком на высоте своей головы, и наступила еще более глубокая тишина, и никто