необходимо было расписать, и именно поэтому они пришли к синьору Сандро ди Мариано: они хотели, чтобы молодой мастер написал историю Эсфири из еврейской Библии на двух форзиери; поверхности длинной и короткой сторон сундука должны были быть использованы, но не крышка, а задняя часть также должна была остаться нетронутой, так как она будет прислонена к стене в спальне молодоженов, так что, короче говоря, всего было две длинные прямоугольные поверхности и две приблизительно квадратные, объяснил старик, и это означает, что синьор Сандро ди Мариано, принимая все во внимание, имеет в своем распоряжении две большие и четыре меньшие поверхности, но, конечно, — старик оглядел несколько беспорядочную мастерскую, не скрывая своих сомнений, — всю работу должен был выполнить мастер, так что ему придется организовать также столярное дело и ювелирное дело; Это вообще не проблема, прервал его Филиппино, ведь для ювелира не найти никого лучше, чем старший брат хозяина Антонио, а что касается плотницкого дела, то они много лет работали вместе с Джулиано да Сангалло, знаменитым мастером-плотником, на что старик поднял свои кустистые брови, да, ответил Филиппино как можно более решительно, они были знакомы с его работой уже давно и были ею весьма довольны, но тут вся семья — в основном младшие члены, которые сидели сзади, у входа, прислушиваясь к разговору оттуда

— начал улыбаться; так не будет ли любезен господин сначала сообщить, какой размер форзиеры он имеет в виду, — спросил Филиппино, наклоняясь к старику с серьезным взглядом, так как ему не нравилось это всеобщее веселье; ну, старик сделал жест обеими руками, примерно такого размера; отлично, — сказал Филиппино, кивнув на измерение; он схватил довольно длинную деревянную планку, сделал на ней зарубку и подал ее старику, — это та длина, которую вы предполагаете получить, — спросил он; измерив руками длину, которую он только что получил

продемонстрировали мальчику, старик был явно поражен, так как это явно соответствовало длине, прорезанной на планке; затем, как бы начав говорить серьезно и направляя мальчика назад перед собой своими изысканными бровями, он жестом назад указал на одного из младших членов семьи, и в тот же миг в его руке появился кусок ткани с рисунком на нем, ясно показывающим искомую форциеру, указывающим точные размеры, - ну что ж, посмотрим, и теперь старик пристально посмотрел в глаза Филиппино, повтори мне в точности то, что мы хотим, так как потом тебе придется повторить это твоему... собрату-маляру, если он вернется; затем он немного откинулся назад на своем стуле, у которого, однако, не было спинки, так как это был всего лишь простой деревянный табурет, какие использовались в таких мастерских; Филиппино усмехнулся на мгновение, но затем немедленно и торжественно начал говорить, сказав, что высокие гости одиннадцатого августа, в год Господа нашего 1470, в мастерской Сандро Баттиджелло заказали изготовление двух форзиций в пропорциях, указанных на разрезе домотканой ткани и, как я вижу, продолжил он, поднося кусок ткани ближе к глазам, она будет из самой лучшей древесины тополя, поэтому все столярные работы, а также работы по золочению будут объединены с этим конкретным заказом, согласно которому мастерская обсуждаемого мастера должна нарисовать историю всей Книги Эсфири на двух передних панелях и боковинах форзиций; дата завершения, однако, должна быть обозначена как последний день года, так что пусть это будет также и дата получения обусловленного вознаграждения в пятнадцать золотых флоринов за штуку, таким образом — тут старый еврей, подхватив разговор, посмотрел на мальчика со все возрастающим удовлетворением, но как будто не услышал рекомендации относительно цены; он рекомендовал, чтобы на одной главной панели было изображение Эсфири, молящей о пощаде перед царем, а на другой — изображение

благодарность еврейского народа; боковые панели, однако, должны изображать главных героев — Ахашвероша, Амана, Мордехая, естественно, с Эсфирью на переднем плане; конечно, — холодно ответил Филиппино, строго нахмурившись, — конечно, Сандро Баттиджелло первым придумает, каким образом, как можно будет передать одну целую книгу Священного Писания на в общей сложности шести панелях, так, чтобы была передана суть, это он должен решить; В этот момент старик, который более или менее ожидал такого ответа, улыбнулся, оглянулся на остальных, поклонился Филиппино и ответил ему, сказав: «Да, мой дорогой мальчик, я так и представлял себе», — и с этими словами он поднялся со своего места и, бросив на мальчика теплый взгляд, сделал знак остальным, вышел на Виа Нуова, затем, покачав головой, невозмутимо пробормотал себе под нос: «Что же еще, сорванец, пятнадцать золотых флоринов, да еще и за штуку!» — затем он сцепил руки за спиной и в сопровождении своего многочисленного семейства, которое уже громко переговаривалось, весело анализируя, что это за мастерская, он удалился от палящего солнца, так что вся компания под его руководством продолжала медленно исчезать в тени церкви Оньисанти.

Хотя Персидская империя была основана Киром Великим и расширена Дарием, она стала по-настоящему великой только благодаря Артаксерксу Мнемону II, этому — по мнению его современников, а позднее и историков — слабому, восприимчивому, изнеженному и поначалу деликатному и великодушному человеку, которого первоначально на его родном языке звали Отаксакой, а затем греки называли Артацесом, и который долго не мог оправиться от того, что ему пришлось похоронить евнуха Тиридата, юношескую любовь своей юности, перед

— как, возможно, заметил Геродот, — у него был шанс выйти из детства; его горе было так велико, что он приказал принять и практиковать глубочайший траур по всей империи, в котором его мать, в

надежды положить этому конец, бросила все свои силы на создание брачного союза, благоприятного для Империи, посредством которого она также хотела помешать ему, Артацесу, занять трон, ибо в ее сердце — если в случае Парисатиды мы вообще можем говорить о таком понятии, как сердце —

она предназначала трон своему второму ребенку, но тщетно, ни один из ее планов не осуществился, ибо ей пришлось увидеть, как ее любимец, страстный Кир Младший, созданный для правления, умер в Кунаксе, и это был именно презираемый первенец, а затем снова вавилонская блудница, назначенная для брака, не только не затруднила восхождение Артаксеркса II на престол, но фактически прямо ускорила его, ибо эта проклятая чужеземная змея, как называла ее Парисатида в кругу своих ближайших почитателей, стала настолько популярной практически с самого первого своего публичного появления, когда в процессии за своим мужем-императором она смогла принять участие в большом празднестве, посвященном Ахура Мазде, что народ хотел немедленно увидеть ее на троне царицы, и там они ее увидели, потому что император хотел видеть ее там же, и мидийские волхвы возложили корону на ее голову, и она стала Великой Царицей могущественной Империи, и она стала также той для которой император одним быстрым ударом мог забыть свою утрату по Тиридату, ибо достаточно было взглянуть на Вашти, и он был околдован; Парисатида испробовала против нее все, что только было в человеческих силах, воспользовавшись услугами жен, уединенных в зенане, в частности, ревнивой ионийки Аспарии, отодвинутой на серый фон зенаны из-за Вашти; она использовала все махинации зенаны-интриг, она использовала жрецов веры Мардука и жрецов, выступавших против веры Мардука, а также так называемые «мужские общества», созданные для сопротивления самодержавию Ахура Мазды, а также антипатии зороастрийских жрецов, которые отвергали эти «мужские общества»,

она все перепробовала, но безрезультатно, ее первенец, и не высокородный, был ослеплен вавилонской красавицей, которая

восседала на троне и носила корону на своих прелестно вьющихся льняных волосах, как будто она всегда восседала на этом троне, и как будто эта корона всегда была предназначена для нее; проще говоря, ничто не могло коснуться ее, ничто во всем дарованном Богом мире, положение Вашти становилось все более прочным, параллельно с Империей, которая, в свою очередь, только укрепляла положение Великой Царицы, поскольку она росла и становилась все более могущественной, никогда не было Империи таких размеров во всем мире в пределах досягаемости разума, кроме того, жители Империи наслаждались великим миром после великих войн, который они приписывали личным талантам Императора, считая это равным доказательством того, что верховное Божество Небес, Ахура Мазда, было счастливо видеть Великого Царя на троне; короче говоря, Вашти казалась неуязвимой; Царица-мать томилась в своих покоях, обезумев от бессилия своей ярости, только теперь будучи в состоянии верить, что произойдет что-то, что приведет к концу — как это обычно и случалось —

к этому тошнотворному миру в Империи и этому плачевному роману в царском дворце, она смотрела на Великого Царя, который становился все толще, и ее осаждали раскалывающиеся головные боли, она смотрела на сияющую вавилонскую шлюху, и ее тошнило, но в настоящее время она ничего не могла сделать, просто продолжать смотреть, сказала себе Парисатида между головной болью и тошнотой, однажды и этому придет конец, потому что Ахура Мазда на небесах пожелал этого, и так оно и случилось, и ее ожидание и ее мучения не были напрасны, ибо конец наступил, так легко, так самоочевидно, что она сама, Парисатида, была удивлена больше всех, когда услышала после окончания официального празднования восшествия монарха на престол, что Великого Царя даже самые близкие его преданные считают неспособным на самые пустяковые решения, и слух начал распространяться также в покоренных провинциях, что Император слаб; Артаксеркс мог бы разрешить все, что угодно, но не это,

так что после празднеств, длившихся 180 дней, было приказано устроить семидневный праздник для старых и недавно побежденных князей, старых и недавно побежденных царей, на противоположном берегу реки, в Ападане, построенной как бы напротив дворца Дария в Сузах, чтобы продемонстрировать достоинство его права на трон и его силу, — но с этого момента все стало очень запутанным, и даже Парисатида могла следить за событиями лишь с трудом, так как на некоторое время поверила, что Великий Царь не способен на истинный гнев; Первые сообщения об этом уже поступили, единственная проблема заключалась в том, что обычай не позволял ей самой приближаться к Ападане, чтобы своими глазами увидеть это так называемое празднество, перешедшее в пьяное буйство, этот гнев, во всяком случае, во втором сообщении говорилось о неистовой ярости, евнухи практически летали между зенаной и Ападаной, у Императора пена у рта, шептали ей на ухо, он тараторит и кричит, воет и ревёт, и все гости в шоке; празднество развалилось и закончилось; во дворцах Суз сообщили о неожиданных событиях; и Парисатида снова была счастлива, потому что простое отталкивающее, но, по-видимому, неопровержимое ощущение Императора, что между ним и Вашти не может быть никаких проблем, по каким-то глупым и грязным причинам, взволновало её, так что и головная боль, и тошнота немедленно исчезли; она чувствовала себя великолепно, глаза ее блестели, лоб не хмурился, спина выпрямилась, снова приняв то неподвижное лицо, которого так боялись все окружающие, в то время как сама Вашти металась между гордым достоинством и уязвленным унижением, сидя в зале аудиенций в покоях Царицы, убежденная в справедливости своего ответа, и ждала его, того самого, о котором и от которого приходили такие ужасающие вести, она ждала Великого Царя, но он не приходил, только все новые и новые вести, и Вашти все глубже и глубже впадала в шок, и становилась унылой, и

она уже могла знать, что последует, потому что ничего другого последовать не могло, она знала, как совет —

о созыве которого ее, по традиции, немедленно известили, — решила бы, как и они, пьяная и жаждущая рокового скандала, что ей придется проследовать из королевских покоев через заброшенный дворец к запретным воротам, ей придется следовать вековому предписанию и сделать первые шаги изгнания, чтобы в конце концов оказаться всего лишь погребенной в пепле, как собака, которая ослушалась.

Они утверждали всё, а затем они утверждали и обратное; просто невероятно, что в случае практически «нового» шедевра — ансамбля панно, изображающих историю Эсфири, было всего пятьсот лет — так мало было известно, и всё же они ничего не знали; это не вопрос «широкой публики» —

даже при том, что этот термин охватывает все меньше и меньше людей, этот недостаток знаний идет бок о бок с эрудицией — а скорее бесконечных орд экспертов, которые пожертвовали многочисленными научными трудами, чтобы доказать, что, конечно, Сандро Боттичелли написал серию панелей, изображающих историю Эсфири, а также других, доказывающих, что Сандро Боттичелли их не писал; затем доказать, что, возможно, он нарисовал только существенные части, и то не даже это; может быть, он просто сделал черновой набросок для Липпи, чтобы показать ему, что ему предстоит написать, а затем панель под названием «La Derelitta» — одно из самых загадочных произведений искусства кватроченто — была, конечно же, четвертой частью, одной из боковых панелей, ранее считавшихся утраченными, из cassoni, как назывались forzieri — то есть два больших сундука, которые семья невесты дарила в качестве приданого, чтобы хранить свадебное приданое и другие ценные вещи; затем позже появился кто-то другой, который развеял все сомнения —

хм — выдвинул гипотезу, что знаменитая «La Derelitta» была работой Боттичелли, но она не была сформирована и никогда не была

сформировали часть кассони, о которых неизвестно, кто их заказал, или когда был отдан заказ тем лицом, которое их заказало, и которые позже были разбросаны в стольких же направлениях, сколько было отдельных частей: есть свидетельство того, что в галерее Палаццо Торриджани в девятнадцатом веке шесть панелей все еще были размещены вместе, но затем отдельные секции оказались по самым загадочным маршрутам в шести различных музеях, от Шантильи до Фонда Хорна; затем наступил двадцатый век, когда — теперь, обладая ранее неизвестными технологическими возможностями — можно было надеяться, что исследователи, изучающие этих форциери или кассони, что-нибудь придумают, ну, они придумали тот факт, что Филиппино Липпи, рожденный от запретной страсти бывшего монаха Фра Филиппо Липпи и бывшей монахини Лукреции Бути, мог иметь к этому какое-то отношение, а именно, что молодой ребенок, унаследовавший поистине удивительным образом весь гений своего отца, был учеником — возможно, в возрасте четырнадцати лет, вскоре после смерти отца в 1470 или 1471 году — в мастерской Боттичелли, который сам ранее был помощником в мастерской своего отца, так что — как полагали современные эксперты — весьма вероятно, что юный Липпи работал над серией панелей, изображающих историю Эсфири; позже, однако, мы узнали от Эдгара Винда и Андре Шастеля, что, ну, не совсем; они написали панели вместе, но было невозможно сказать, кто что написал, и, предположительно, Боттичелли действительно сыграл некоторую роль в их создании, и мы можем прочитать в самой последней многообещающей монументальной монографии, опубликованной в 2004 году некой Патрицией Самбрано, которая, несомненно, входит в число величайших мастеров абсолютного ничего не говорить, сама пришла к выводу, что и Боттичелли, и Липпи могли написать панели, возможно, они работали вдвоем, или таким образом, что Боттичелли каким-то образом работал над картинами, возможно, на стадии планирования или черновых набросков, а затем