— мой собственный тезис, и, как это ни странно, именно из-за этого тезиса я даже из нашего собственного вырождающегося общества исключен, сослан, изгнан; так что я являюсь объектом презрения, даже, говоря грубее, надо мной насмехаются; возможно, что среди вас есть те, кто думает, но, что ж, вы архитектор, который прочтет лекцию о своей личной страсти, о музыке, и как архитектор может быть исключен из общества, когда он находится в самом центре общества, в таком случае, может быть, кто-то из вас думает, что он, архитектор, настолько глубок, насколько это вообще возможно, только что в моем случае этот человек ошибается; Я архитектор, который никогда не видел ни одного построенного проекта, я не знаю, сколько зданий я уже спроектировал в своей жизни, мне сейчас шестьдесят четыре, так что вы можете себе представить, сколько я спланировал, спланировал и спланировал, сколько макетов и чертежей и кто знает, что еще возникло под моими руками, просто ни один из них так и не был построен, вот в чем дело, вы видите здесь сегодня лектора, который также является архитектором, но который ничего не построил, который сам по себе полный архитектор-фиаско, который, к тому же, даже не имеет отношения к архитектуре

в свободное время, и даже не торгует архитектурой здесь из деревни в деревню, благодаря программе районной библиотеки Килер «Дни культуры деревни», и который даже не будет говорить об архитектуре, но о чем-то, возможно, неожиданном для архитектора: о музыке, об одном из ее весьма своеобразных воплощений, потому что то, о чем я собираюсь говорить, поистине уникально, священный факт, потому что я буду этим пальцем

— и он поднял указательный палец, — обратите ваше внимание на определенную эпоху музыкальной истории, на необычайный, несравненный, неповторимый момент того, что мы называем музыкой, или, проще говоря, вы услышите о сути музыки высочайшего порядка, музыки, время которой пришло, так что с самого начала семнадцатого века до середины восемнадцатого века она шла, пусть этого будет достаточно для начала, вместо более точного обозначения, так как вы не можете ожидать от меня дат, я вообще не верю в даты, вещи перетекают друг в друга и вырастают друг из друга, все это движется как-то подобно щупальцам, так что нет никаких определенных эпох или других подобных глупостей, мир слишком сложен для этого, потому что только подумайте, где начинается случайность и где она кончается, вот и все, нет смысла искать даты или границы эпох, оставим все это экспертам, тем, кто либо слабоумный, либо упрямый всезнайка —

те, кто благодаря своему положению, вместо того чтобы просто сказать, что произошло, что в значительной степени произошло между этими двумя обозначениями времени, — могли бы трубить на весь мир, что музыка, история музыки действительно имеет вершину, от которой она не идет дальше, или, вернее, идет, но это только и исключительно так называемое печальное падение, потому что затем не происходит ничего другого, кроме медленной деградации формы, так что, может быть, правильнее выразиться так, что все это даже не грустно, а жалко, насмешка, долгая, затянувшаяся вульгарная церемония, но нет, те, кто принимает участие в этом вечно крикливом, фальшивом, низком

пропаганда, вдалбливая нам, что музыка, как и искусство вообще, есть наука, и вообще, что культура и цивилизация только таким образом продвигаются вперед, начиная с какой-то смутно обозначенной причины, и притом снова и снова превосходит себя, то есть развивается и, по их представлениям, достигает все более и более высоких уровней; смотрите на них как на людей, которые, одним словом, существуют для того, чтобы вводить вас в заблуждение своим престижем, и которые не только молчат, но и пытаются явно пре-кратить, ан-ни-цировать тот факт, что история музыки имеет свою вершину, после чего вся история музыки, summa summarum, начинает приходить в упадок, в конце концов она просто бросается в пошлость, замаскированную под кризис, и тонет в каком-то грязном липком потоке, но довольно об этом, давайте лучше поговорим о том, как я оказался во всем этом; может быть, было бы интересно, если бы мы на мгновение остановились на небольшом анекдоте, ведь я, конечно, тоже в курсе — хотя я и не профессиональный лектор, если не считать этих выступлений, организованных районной библиотекой, посредством которых, строго между нами, я просто пытаюсь пополнить свой скудный доход, — я прекрасно понимаю, что время от времени требуется небольшое облегчение, небольшой личный штрих, как говорится: удачно подобранная шуточная фраза, немного материала, почерпнутого из опыта, и в данном случае я предложу лишь краткий отчет об одном дне в офисе, куда я иногда захожу как досрочно вышедший на пенсию пенсионер, то есть о том дне, когда, вместе с, может быть, тридцатью такими же архитекторами, я совершенно бессмысленно занимался своим делом, склоняясь над бессмысленным архитектурным чертежом бог знает сколько раз, и коллега, сидевший рядом со мной, возился с маленьким карманным радиоприемником, лежащим на столе, наконец остановился на одной определенной станции и оставил там ручку настройки, и это, это случайное движение, которым палец моего коллеги остановил ручку настройки именно на этом момент, был роковым, я не преувеличиваю, он оказал на меня роковое воздействие, потому что оттуда начали раздаваться звуки, конечно, в ужасном качестве и не

впервые в жизни, но слышимая мной впервые в жизни, безупречная, красноречивая мелодия, произведенная на струнах, вместе со второй безупречной, красноречивой мелодией, а затем с еще одной, и эта мелодия-архитектура, став удивительно сложной, создана с ведущей партией высоко наверху, такая душераздирающая гармония, вызывающая во мне такую радость, в этом большом, бездушном, мрачном архитектурном ангаре, под флуоресцентными лампами, что я просто затаил дыхание; ну, я остановлюсь здесь, хотя я помню с точностью каждое мгновение того дня, и, конечно, также, какая музыка дрожала, трещала, скулила прямо рядом со мной: Оратория Кальдары, одна из арий для Санта Франчески Романы, это была Si Piangete Pupille Dolente, и таким образом я теперь попутно выдал, что вошел в барокко через маленькую боковую калитку, если можно так выразиться; сказал он и затем снова поправил подтяжки правой рукой, и это ему удалось лишь с трудом, потому что брюки его, несмотря на подтяжки, то и дело норовили сползти под живот, свернувшись толстыми складками, а другой рукой он потянулся за стаканом воды, поставленным на стол позади него, куда он, придя, бросил и пальто, во время чего восемь человек — шесть старух и два старика, составлявшие здесь, в сельской библиотеке, мужественную аудиторию этой совершенно непонятной лекции под названием «Полтора века неба», — получили еще один случай рассмотреть пожилого джентльмена, приехавшего из столицы, и определить, что у него, естественно, было много странных черт: невысокое, полное, податливое телосложение, несколько прядей волос, зачесанных на правую сторону лысеющей макушки, мягкий дряблый двойной подбородок, свисающий на грудь, или его голос, звучавший так, словно кто-то пытался выскребать остатки рагу из кастрюли металлическая щетка и старомодные очки с черной пластиковой оправой, которые могли оказаться на нем только по ошибке, потому что они были

настолько большой, что скрывал всю верхнюю часть лица, словно очки для подводного плавания, но на самом деле внимание местных жителей привлекал его живот, потому что этот живот с тремя колоссальными складками недвусмысленно посылал всем сообщение о том, что у него много проблем, неудивительно, что он постоянно поправлял резинки на брюках, как человек, который сам им не доверял, или как человек, чье доверие к ремням постепенно и осторожно росло, но снова и снова терялось, так что почти хотелось ему помочь, потому что все чувствовали, как эти брюки непрерывно, беспрестанно сползали вниз по этим трём толстым складкам жира, к бёдрам, сомнительно, что какие-либо брюки могут быть полезны с таким животом, и чтобы этот живот вообще мог быть полезен каким-либо брюкам, так что одним словом, слушающая публика, состоящая из восьми человек, была без исключения озабочена этими брюками, этими подтяжками и этим животом, ибо они не поняли ни единого слова из того, о чем говорил владелец кишки, и, более того, этот человек говорил без пауз, ни разу не понизив голос и не повысив его, не смягчив и не усилив его, и не было ни пауз, ни остановок, ни отдыха, ни терпения, он просто говорил, говорил и говорил, он поставил стакан с водой обратно на кафедру, взятую в соседней школе, и сказал: ну что ж, давайте перейдем к делу и возьмем один из шедевров Иоганна Себастьяна Баха, Quia Respexit Humilitatem из Magnificat, в которой величайший музыкальный гений всех времен в арии для альта создал своего рода соединение боли и смирения, скорби и мольбы, явно вызванное небесным увещеванием, которое само по себе может служить здесь достаточным примером, было бы достаточно упомянуть только об этих небольших отдельных композициях, чтобы мы пришли к мгновенному пониманию сущности барокко, всей этой эпохи, поскольку это наша сегодняшняя тема,

Барокко, и это то, о чем я говорил до сих пор, и это то, о чем я буду продолжать говорить, ибо я утверждаю и могу доказать, что именно через барокко музыка достигла той божественной возвышенности, о которой я упоминал ранее, откуда не было пути дальше; и все же, поскольку ее можно было поддерживать лишь краткое время — то есть, поддерживать ее было невозможно — ибо та звезда внутри нас, которая могла бы ее поддерживать, неизбежно угасла, эта звезда погасла, ее гении канули в лету, те, кто пришел после, превзошли их, превзошли так называемый музыкальный мир барокко, потому что именно эту фразу используют эксперты, они «превзошли» их, что само по себе является скандальным выражением и идеально выдает, с кем мы здесь имеем дело, что за персонажи используют такие обороты речи, потому что что это значит, превзойти их — превзойти Монтеверди, может быть?! превзойти Перселла?!

превзойти Баха?! — и все же, чтобы превзойти их, нам следовало бы превзойти их, не слушая их, — но этот проклятый XVIII век, эти проклятые последние десятилетия, все отравили и все разрушили, и заставили всех сомневаться, следует ли им слушать слова души — или разума, как они выражаются, разума, — теперь кричал лектор, и не было никого в зале, кто не чувствовал бы, что великий гнев дрожит в его голосе, даже если они все еще не имели ни малейшего понятия о смысле этого гнева, — и разума, кричал он снова, и превзойти — он повышал голос все больше и больше, так что наиболее робкие из слушателей начали украдкой поглядывать на выход, ибо все это — говорить в таком ключе — не просто низость, а беззаконие, ибо они, знатоки, прекрасно знали, кого они могут почтить в этом Монтеверди, этом Перселле и этом Бахе, они точно знали, и все же они все еще говорили о том, как время прошло мимо них, они объявили это в унисон, как будто время могло пройти за пределы чего-то, для чего посредником является вечность — Высочайший Бог на Небесах — лектор поднял обе руки к

потолок, свежевыбеленный не так давно, он поднял руки и яростно начал их трясти, так что, значит, после Монтеверди, после Пёрселла, после Баха, появится кто-то, кто будет большим гением в музыке? — или как?! — так кто же пришел после них?! — Я вас спрашиваю, — спросил лектор, теперь уже опуская руки, и публика действительно почувствовала себя неловко, потому что казалось, раз он смотрит на них, что это они и есть причина этой проблемы, что это на них он сердится, говоря: может быть, вы думаете о Моцарте?! об этом вундеркинде?! который был способен на все, равно как и на свою противоположность, вы думаете об этом гении приятности?!

— обаяние этого, несомненно, потрясающего шоумена?! —

этот поистине ослепительный артист развлечений?! — в этот момент один или два человека из аудитории попытались неуверенно показать «нет» своими головами, кто они?! — никогда они не подумали бы ни о чём таком, никогда бы это даже не пришло им в голову, они могли бы осторожно показать это своими головами, лектор уже был охвачен рвением и продолжал говорить нет, это не его обязанность, и особенно не здесь, в контексте такой лекции, — высказывать свои мнения и анализировать тех, кто пришел после этого Монтеверди, этого Пёрселла, этого Баха в классическую эпоху, в его задачу вообще не входило клеветать на них —

хотя он мог бы оклеветать классическую эпоху или пуститься в нападение, хотя он мог бы нападать на романтиков и так далее; вместо этого его задачей здесь, по его мнению, было хвалить то, что можно хвалить, и музыка барокко безоговорочно попадала в эту категорию; именно, только она и принадлежала к этой категории; потому что только это было достойно похвалы, к чему ему теперь было важно добавить, сказал он, что он, прежде всего, хотел бы поделиться своими восприятиями относительно вокальной музыки барокко; он не в каждой своей лекции говорил только об этом, но сегодня да, может быть, потому, что в центре анекдота, который он выбрал для этой лекции, была вокальная пьеса,

ария, которую Кальдара написал для некоего меццо-сопрано, возможно, именно здесь он мог выдать, что хотя он не всегда говорил о вокальной музыке барокко, когда он говорил о ней, как сегодня, он делал это с величайшим удовольствием, потому что было что-то в человеческом голосе, что он любил больше всего остального, если мелодия звучала на этом, человеческом голосе; и если ему приходилось выбирать между этим или тем, если он слышал мелодию на определенном инструменте, он вместо этого в одно мгновение выбирал человеческий голос, было что-то в нем, человеческом голосе, в культурном человеческом голосе, выражение которого было для него таким могущественным очарованием, незаменимым никаким изумительным инструментом, будь то клавесин, скрипка, альт, гобой, валторна, церковный орган или даже все они вместе взятые; ничто, но ничто не могло достичь того же уровня, что и культурный человеческий голос, и если бы они остановились здесь, то ему пришлось бы сделать личное замечание, что в этом жанре именно культурный женский голос произвел на него наибольшее впечатление, драматическое сопрано, темный альт, всегда обладали, так сказать, внутренней силой, которую трудно объяснить; в любом случае, ситуация была именно такой, так что рай для него был, когда этот орган, этот клавесин, эти скрипки, альты, гобои, валторны и так далее звучали одновременно, возвышая над собой этот определенный изысканный женский альт, ну, когда они были все вместе, вот так, он наполнялся невыразимым счастьем, в такие моменты он чувствовал что-то вроде старообрядцев Православной Церкви, когда они целуют икону Девы Марии с Младенцем, или как японский монах дзен в кюдо дзё, когда он выпускает стрелу из своего лука в цель, в самом деле и по-настоящему, он не преувеличивал, не думал образно: никогда он не чувствовал непосредственной близости присутствия Бога из какого-либо другого вида искусства, он никогда не получал этого, никогда не находил этого ни в каком другом виде музыки, ни в музыке, которая была до, ни в музыке, которая была после, только, только из