Барокко; представьте себе теперь фантастически пестрый музыкальный мир Европы того времени: сущность музыки звучала сотней способов, и с нашей точки зрения она звучала одновременно, потому что сущность музыки — это барокко; и вот он перечисляет, кто и когда, произнося имена одно за другим: Рейнкен, Порпора, Фукс, затем Шарпантье, Паизиелло, Бём и Шютц, затем Букстехуде, Конти, а величайшие — Вивальди, затем Гендель, затем Пёрселл, затем Джезуальдо, затем Иоганн Себастьян Бах?! — но только представьте себе рядом с ними бесконечную вереницу музыкальных лакеев, поистине сотни, возможно, тысячи, которые жили и поддерживали барокко своими произведениями, от английского двора до вилл итальянских князей, от замков Франции до замков Венгрии, потому что это было так, музыка барокко заполнила те приблизительно сто пятьдесят лет, которые ей были отведены, вы можете услышать одно непрерывно звучащее произведение музыкального искусства — чудесные интонации, чудесные гармонии, чудесные композиции и мелодии — если я вспоминаю об этом, сказал он, если я представляю себя во времена барокко и слышу первые несколько тактов «Страстей по Матфею», когда оркестр становится слышен, я задыхаюсь от слез, и я могу понять, я действительно понимаю, как даже один композитор более поздней эпохи, который на исполнении «Страстей по Матфею» не смог сдержать слез и жил в течение нескольких дней в мучительном экстаз, да, я могу понять, потому что я тоже переживал это каждый раз, когда, например, я слышу спокойное исполнение «Королевы Индии» или великого Мессии; спокойно, я говорю, сказал лектор, и эта формулировка здесь не случайна, потому что я ужасно, невыразимо страдаю, когда один из этих Карлов Рихтеров, один из этих грубых дилетантов сует свою уродливую морду в барокко, потому что эти люди уничтожают все, что есть барокко, потому что они так мало понимают, что унижают все, что есть барокко, это ужасно, когда они портят произведение искусства

это служит им добычей, но что еще ужаснее, так это то, как они ее портят, тут у меня нет слов, потому что они играют Баха, как если бы играли Бетховена, что в конечном счете и есть настоящий скандал, таких персонажей следовало бы изгнать из оркестрового мира барочного исполнения, или их следовало бы просто запереть в тюрьме, это было бы самое подходящее, потому что тогда они в принципе не смогли бы добраться ни до какой музыки, не говоря уже о том, чтобы бичевать барокко своими грязными руками и бесчувственными душами; исполнение, одним словом, должно быть спокойным, нет сомнения, что дух барокко присутствует только в случае спокойного исполнения; затем оно появляется, затем оно звучит, затем оно покоряет, разбивает сердце вдребезги, сбивает с ног, и это значит, что в выборе дирижера не может быть допущена ошибка, так что — если принять во внимание обстоятельства сегодняшнего дня — то грубоватый Арнонкур НЕТ, а Кристи ДА, воздушная Бартоли НЕТ, но Киркби ДА; затем ослабленная Магдалена Кожена НЕТ, но Дон Апшоу ДА, так называемый Барокко Камерный оркестр Цугдорфа НЕТ, но Les Arts Florissants ДА; Одним словом, при безупречном выборе мы можем достичь уровня, на котором барокко начинает звучать, настолько, насколько сегодня барокко может заставить себя услышать, потому что даже это не так самоочевидно, ведь только подумайте, если вы послушаете Scherza Infida из «Ариоданта» Генделя с Дэвидом Дэниелсом под управлением сэра Роджера Норрингтона, записанную в студии EMI Abbey Road, или даже нет, давайте оставим это, это недостаточно очевидно

— потому что это на самом деле слишком — но предположим, что вместо этого вы пошли бы на представление Ариоданта, где барокко появляется, без своего собственного мира — поскольку мира барокко больше нет, потому что в хаосе и распаде этого ужасного восемнадцатого века, как уже упоминалось, он пришел в упадок — вот вы сидите в зале и перед вами, скажем, Ариодант с Лоррейн Хант в Штадтхалле во Фрайбурге, но напрасно Лоррейн Хант та самая, напрасно

Барочный оркестр Фрайбурга — вот он, тот самый, ни Генделя, ни Ариоданта там нет, только память о них, ибо барокко там нет, весь мир уже стал антибарочным, театр антибарочный, занавес антибарочный, сцена, театральные ложи, публика, сам Фрайбург антибарочный с его бесчисленным количеством вонючего пива и со всеми этими бесчисленными вонючими туристами, и вся Европа антибарочная, нет ни одного уголка во всей Европе, где бы эта антибарочность не ощущалась, только уничтожение чего-то, чего уже даже не существует, продолжается и продолжается, ибо так называемые барочные музыкальные представления продолжают появляться одно за другим, и они не вызывают, а вместо этого разрушают суть барокко, записанную в партитурах, едва оно началось, как все уже разрушено, так что человеку действительно нужно огромная способность читать в вещах, невероятное воображение, нечеловеческая выносливость, беспримерное терпение, и я чуть не забыл, сказал лектор, что сверх всего этого ему нужна невероятная удача, чтобы время от времени ловить случай, когда при всех этих дарованиях барокко может коснуться его время от времени; и все же эта сосредоточенность, это терпение, эта настойчивость того стоят, если на таком исполнении музыки барокко — как, например, с Лоррейн Хант в Штадтхалле во Фрайбурге — человек может уловить в себе хотя бы тень, ибо ничего большего невозможно, сущности барокко; тогда этот человек примет участие в таком опыте, в такой встрече, которая дарует ему истинную силу, если можно так сказать — лектор, казалось, на мгновение задумался — истинную силу жить, потому что тогда жизнь без барокко не будет столь мучительной, после одной-двух встреч с тенью сущности барокко, произошедших благодаря огромной удаче — благодаря бесчеловечным усилиям Лоррейн Хант и Фрайбургского барочного оркестра — человек, шатаясь, выходит из театра, зажимает нос

липкий запах пива и туристов, он может быть уверен, что божественная сфера по крайней мере существует, он может быть уверен —

с глубокой и искренней благодарностью Лоррейн Хант и Фрайбургскому барочному оркестру — за то, что барокко существовало по крайней мере когда-то как живая реальность, записанная для нас и исполняемая, но в то же время это реальность настолько хрупкая, что ее слишком легко исполнить, и мы исполняем ее при первой же возможности, как только можем, и постоянно, мы играли все это целиком, как если бы ставки были в покере, и мы можем считать это нашим величайшим счастьем, если — и на этот раз с благодарностью и признательностью Лоррейн Хант и Фрайбургскому барочному оркестру!

— мы можем, шатаясь, выйти из концертного зала и бродить среди зловония пива и туристов, однако с тенью барокко в наших сердцах, о которой я просто не могу не повторять, что именно в барокко музыка, созданная людьми, достигла своей вершины, и если в начале я обещал, что не буду просто читать лекции вслух, не буду просто болтать без умолку, а действительно подтвержу, что это правда, то теперь пришло время мне это сделать, ибо вы уже достаточно услышали подробностей, я коснулся того и этого, но настоящее подтверждение ждет, которого вам, конечно, не следует ждать, сказал гость, снова дергая за зажим для подтяжек с левой стороны, чтобы проверить, держится ли он еще, так как только что он почувствовал, что эта сторона немного неуверенна, вам не следует ждать, повторил он, какой-то сложной, сногсшибательной демонстрации музыкальных элементов, я, если вы позволите, пропущу это и вместо этого попытаюсь сделать свои мысли более краткими, которые затем будут содержать это подтверждение, а именно, они привлекут ваше внимание к тому, что происходит в самые первые мгновения звучания данного произведения; я прошу вас тогда очень любезно, пожалуйста, закройте глаза, позвольте себе войти в дух, как, скажем, вы слышите первые такты Страстей по Матфею, первые тридцать два такта, когда два оркестра — как вы

знаете, есть два оркестра, два хора, две стороны, вступающие в темный, закручивающийся, трагедию, боль, окончательность — первые тридцать два такта, я вас спрашиваю, — обратился лектор к своей публике, подняв обе руки, словно благословляя их, он высоко поднял голову, закрыл глаза и ждал, но тщетно, потому что, когда он проверил, делают ли они то, о чем он их просил, лишь прищурившись между веками, чтобы они не заметили, он посмотрел на них и увидел, что тем временем его слушатели, состоящие из восьми человек, совершенно измотались, даже не думали больше о его подтяжках, ничто их больше не интересовало, и поэтому они отказали ему в просьбе, по крайней мере, он так думал, что они отказали, они просто не обращали внимания, потому что уже давно стали неспособны ни на что подобное, то есть вести себя как люди, которые наблюдают за тем, что здесь накапливается, так что они не смогли закрыть свои глаза, и поэтому они сделали это только тогда, когда приглашенный оратор, на мгновение прервав поток своей речи, бросил на них такой дикий взгляд, что они немедленно поняли, чего он от них хочет, и все быстро закрыли глаза; там сидели восемь человек из аудитории, и они совершенно не понимали, почему, но они ждали с закрытыми глазами, что будет дальше; после долгого молчания — потому что лектору тоже нужно было немного времени, чтобы вернуться к своему ходу мыслей — он заговорил снова, и все вздохнули с облегчением, потому что оратор продолжил именно с того места, на котором остановился всего мгновение назад, спрашивая: вы слышите? вы слышите эту темную силу? эту ужасающую красоту? эту угрожающую спираль, когда отдельные мелодии, кружась друг над другом, обрушиваются на весь оркестр, словно бурные морские волны?! да — он повысил голос — как непостижимое, бездонное, таинственное море с его волнами, вздымающимися вверх, все здесь, начало, это очевидно сразу, совершенная, сложная, ослепительная гармония, интенсивность музыкального

резонанс, никогда не достигавшийся до этого и никогда больше после, тот, кто слышит это, не нуждается ни в каких доказательствах, что это музыка высочайшего порядка, потому что сама музыка и есть доказательство, тот, кто слышит это, услышит гармонию голосов, как никогда прежде, собранных в таком богатстве, услышит в этой гармонии загадочную свободную красоту ведущей партии, и так говорит сердце — оратор ударил свое сердце правой рукой — так называемое доказательство; сердце говорит это, ибо это нечто, чего никогда не чувствовалось больше нигде, ни до Страстей по Матфею, ни после Страстей по Матфею, и вы должны понимать это так, конечно, не до барокко, ни после барокко, но если вы хотите, сказал он и снова немного повысил голос, это можно выразить и так: что ни в каком другом случае мы не можем говорить о таком виртуозном знании искусства музыкальной композиции, о виртуозности этой радужной многогранности, о таком необыкновенном виртуозном единстве музыкального языка, о таких ясных мелодических контурах, о таком беспримерном искусстве контрапункта, как исполнение музыкальной лаконичности, усвоенной у Вивальди, о ткани, сотканной таким непревзойденным образом внутренних частей, и вообще о такой утонченности гармоний, не выведенной ни у одного предшественника, как в случае с Бахом; точно так же, как мы никогда не можем даже говорить о законченном произведении его, а только о своего рода постоянно разрастающейся музыке, которая будет исправляться, обогащаться, редактироваться, выстраиваться, улучшаться снова и снова, музыке, которая только указывает путь к совершенству, но не тождественна ему, так что когда речь идет о Бахе — и так будет до конца этой лекции, сказал он, — ибо если сущность музыки есть барокко, то сущность барокко есть Бах, в нем воплощено в одном все, что присутствует, в рассеянном виде, в Вивальди, Зеленке, Рамо, Шютце, Генделе, Пёрселле, но также присутствует частично в Кампаре, Чимарозе, Альбинони, Порпоре, Бёме, Рейнкене, но в целом и целиком, только и исключительно присутствует в единственном гении барокко,

и таким образом, музыки, и в целом, Иоганн Себастьян Бах

— непостижимо, как все то, что представляет собой Иоганн Себастьян Бах, могло возникнуть, необъяснимо, если мы слышим эти первые такты из «Страстей по Матфею», когда хор звучит с широкой, бурной силой, все сметая по мере своего подъема, становясь все более запутанным, все более богато сплетенным, а именно, как чудо —

этот Иоганн Себастьян Бах прямо перед нашими глазами, в каждом отдельном произведении, и в этом случае — в «Страстях по Матфею» —

также звучит, рождается и снова рождается, потому что мы слышим, мы должны верить, и это то, что так невероятно, но мы слышим это, да? мы слышим небесную тяжесть этих голосов, падающих в бесконечной плотности, падающих вниз оттуда сверху, как снег, и вот мы там, в этом пейзаже, и мы изумлены, и у нас нет слов, и наши сердца болят от чудесной красоты всего этого, ибо барокко - это произведение искусства боли, ибо в глубине барокко есть глубокая боль, точнее, в каждом аккорде каждого отдельного музыкального произведения, созданного барокко, в каждой отдельной арии, каждом отдельном речитативе, каждом хорале и мадригале, каждой фуге и каноне и мотете и в каждом отдельном голосе скрипок, альтов, фаготов и виолончелей, гобоев и валторн, эта боль там, и она там также, если на поверхности предлагается своего рода триумф, спокойствие, возвышенность, радость или хвала, каждый отдельный голос говорит о боли, о той боли, которая отделяет его, Иоганна Себастьяна Баха, от совершенства, от Бога, от божественного, и которая отделяет нас от него; а именно, барокко - это форма искусства смерти, форма искусства, которая говорит нам, что мы должны умереть; и как мы должны умереть: это должно быть в тот самый момент, когда барокко звучит в музыке, потому что мы должны были бы закончить там, на вершине, а не позволить всему случиться так, как оно могло бы быть, и затем лгать, выпаливать эту болезненную ложь и учиться тому, как восхищаться такой музыкой, как этот Моцарт или тот Бетховен, или чем бы это ни было, всеми этими всё более скромными талантами, теми всё более

заурядные фигуры, были способны выдумать что есть мочи, воздавать наши восторженные приветствия сочинению Волшебной флейты, или той ужасной Пятой или Девятой, или изумляться тому, что можно услышать ужасного Фауста, эту безвкусную Фантастику, не говоря уже о самом отвратительном из всех, об этом императорском преступнике по имени Вагнер и его ревностных сторонниках, давайте даже не упоминать об этом, потому что, если я только подумаю об этом, — лектор покачал головой, выражая свое недоверие, — меня одолевает не стыд, не сознание унижения, а скорее темное желание убийства, потому что этот больной мегаломаньяк беспрецедентной некомпетентности обеднил музыку именно в той стране, где действовало барокко и великая фигура барокко, Бах; темное желание, если подумать, повторил он и посмотрел на аудиторию, и было очевидно, что он уже давно не занимался с ними и не смотрел на них, потому что, казалось, был потрясен этой публикой: публикой, то есть той, которая просто сидела в комнате, сгорбившись, совершенно опустошенная, не смея убежать, чьи надежды на то, что когда-нибудь эта лекция может закончиться нормально, давно угасли, и, более того, эти восемь человек — шесть старушек и два старика — дошли до такого состояния полнейшего изнеможения и отречения, как те, кто сдался, кто больше даже не предлагает, даже не предполагает никакого возможного конца, они просто ждали того, что должно произойти, потому что после этого придет и надежда — и это было написано на их лицах — надежда, что наступит момент, когда все в сельском Доме культуры получат сигнал о том, что их гость, этот гость из столицы, закончил свою лекцию о музыке; и когда спустя добрых десять минут, что, мягко говоря, было равносильно тому, что прошло два часа, наступил этот момент, никто не сдвинулся с места, потому что никто не мог в это поверить, ибо надежда, будучи бесполезной, пробуждается лишь медленно, однако то, что могло бы дать им повод для надежды, уже здесь, пусть даже только в последние десять