может быть, два года или, может быть, полтора года спустя — когда все уже забыли о ней, маэстро однажды зашел в мастерскую, но это было уже во Флоренции, куда тем временем ее доставили с большой партией, и сказал, что теперь пришло время для черновика, и поначалу, конечно, они понятия не имели, что

о котором он говорил, потому что они сами забыли об этом, только когда в боттеге во Флоренции маэстро указал на панель, прислоненную к стене, они поняли, что он говорит о картине для Сант-Агостино, но в то время уже было двое, которым маэстро мог доверить заказ, то есть Джованни и Аулиста, которые уже приобрели серьезную репутацию и за пределами мастерской, но в мастерской в конечном счете, если маэстро хотел быть справедливым, то он должен был разделить задачу между ними двумя, и вопреки их ожиданиям, поскольку он всегда принимал капризные и непредсказуемые решения, на этот раз он действительно был справедлив, отдав одну часть рисунка Аулисте, а другую Джованни, и так получилось, что Аулиста начал, маэстро доверил рисунок его руке, и все, кто был в мастерской, немедленно собрались там и с большим удивлением смотрели через плечо Аулисты, потому что рисунок, как всегда, теперь тоже было чудесно, они были ослеплены, особенно новоприбывшие ученики

— прежде всего Доменико — все хотели бы немедленно узнать, как маэстро подготовил рисунок, так что, как только Аулиста начал, маэстро сказал ученикам, собравшимся в круг, что в хорошей живописи рисунок имеет чрезвычайное значение, что всегда начинается прежде всего с того, что нужно сделать бумагу прозрачной, этого можно добиться, используя льняное масло, разбавленное скипидаром, то есть вы должны втирать его в бумагу, пока оно не станет полупрозрачным, прозрачным, а затем вы должны высушить его, а затем вывести, когда придет время для подрисунка, как это происходит сейчас, — он указал на Аулисту, — подрисунка, повторил он, что означает, что из ранее подготовленных рисунков нужно выбрать именно тот, который нужен, так же, как я сделал дома полчаса назад, и вы накладываете прозрачную бумагу на этот рисунок, и заостренным кусочком угля аккуратно, тщательно обводите его, ваш рисунок теперь

на прозрачной бумаге, а затем вы подкладываете под нее что-то вроде ковра или более толстого войлока; затем, аккуратно следуя контурам, вы прокалываете бумагу, густо прокалывая булавочными уколами, маэстро жестом указал помощникам, по всем контурам рисунка, и теперь вам остается только загладить ваш проколотый рисунок, потому что иначе через эти мелкие уколы ничего не пройдет; затем вы кладете его на поверхность для живописи и посыпаете очень мелко измельченным углем, свернутым в тонкую тряпочку, чтобы пыль могла проходить сквозь нее, вы формируете из тряпочки маленький шарик и чем-нибудь его обвязываете, затем этим инструментом, с помощью угольной пыли, переносите ее через все эти мелкие уколы на доску — или на холст, это зависит от того, что вы пишете — исходный рисунок, ну, тогда вы понимаете, не так ли; мастер оглядел помощников, затем понаблюдал некоторое время, чтобы убедиться, что с молчаливо работающим Аулистой все в порядке, затем заявил, что отныне они должны за ним следить, а завтра сами попробуют, смогут ли они это сделать; он вышел из мастерской; точный, едва заметный подрисуночный рисунок был уже давно готов на таволе, но маэстро не приходил начинать писать, они не решались снять таволу с козлов, но и оставить ее там было нельзя, приходилось ходить вокруг нее, потому что им все равно нужны были козлы, и когда стало очевидно, что работа уже продвинулась настолько, что маэстро потерял к ней интерес, вместо того, чтобы вернуть ее на мольберт, Аулиста провел линии тонкой кистью, и панель была снята, таким образом освободив козлы; затем осторожно всю картину обрызгали смесью молока и меда, чтобы не повредить рисунок, и, наконец, поставили ее обратно к стене, лицом внутрь, чтобы в боттеге во Флоренции жизнь могла продолжаться, и долгое время даже сам маэстро не упоминал об алтаре Тези и даже не спрашивал Аулисты, а главное

не посмотрел, готов ли подрисовочный рисунок, и если готов, то каков результат; даже тогда, и когда однажды полгода спустя — не утром, а в середине дня — он пришел, и в мастерской еще горел свет, он ни с кем не заговорил, а просто поставил длинную нетронутую панель обратно на мольберт и поручил одному из Франческо немедленно вынуть одну из банок с ультрамарином, приготовленным заранее для чего-то другого, и разбить ее пемзой; Франческо, конечно, был весьма изумлён, когда мастер взялся за плащ, недоумевая, зачем маэстро мог понадобиться ультрамарин в столь позднее время, но он молча принялся разбивать непомерно дорогой пигмент, всё время отмеряя так осторожно, чуть ли не по капле, яичный желток, уже отделенный и смешанный с льняным маслом и, чтобы не испортился, продезинфицированный соком свежих фиговых почек, так что даже затаил дыхание, и, как в случае с ультрамарином, цвет всегда лучше, если кристаллы пигмента остаются крупными, он тоже крупно разбил их и сравнительно быстро был готов, он вылил его в ракушку и уже передал маэстро, который взял его, не говоря ни слова, и начал писать им чудесную ткань нижних одежд Девы Марии, их воздушную лёгкость, тем цветом, которым Аулиста уже столько раз восхищалась, когда иногда — если он был один в мастерской — он отвернул картину от стены, чтобы убедиться, что она не повреждена плесенью или чем-то еще; в мастерской были только Бастиано, Доменико, один из Франческо и он, Аулиста, маэстро писал, все занимались своим делом молча, но так осторожно, чтобы не издать ни единого звука, и, собственно говоря, маэстро быстро закончил с этой синевой, затем нарисовал черным, который случайно оказался под рукой, но изначально предназначался для чего-то другого, складки и волны, до ощутимой степени, затем позвал Аулисту, и

Некоторое время они смотрели, как мерцает синий, затем маэстро жестом пригласил Аулисту подойти совсем близко к картине и, указав на самый нижний край синего одеяния в левой части картины, позволил ему нарисовать там, на этой поверхности, немного более темного цвета и написать там самой тонкой кистью, – но, знаете, он схватил Аулисту за плечо, именно так, чтобы его почти не было видно, и золотом – MCCCCC, затем он отвернулся от мольберта, снял плащ, отдал кисти Бастиано, чтобы тот вымыл их с мылом, а потом его даже не было, он вышел из мастерской, и с этого момента произошло только то, что на следующий день или через день, когда он снова пришел из Борго Пинти, он снял картину с мольберта, снова поставил ее у стены красками внутрь и больше не возился с ней, как будто забыл, что она там есть, так что что в Перудже началась совершенно новая история, а не продолжение старой, поскольку всё началось с прибытия четырёх помощников, которые кое-как пришли в себя после рокового изнеможения на Виа дей Приори, затем в состоянии полного отчаяния они указали кучеру на двери арендованной мастерской на Пьяцца дель Сопрамура, и там, к их величайшему ужасу, их поджидал сам маэстро, словно какой-то призрак, но это был не призрак, а он сам, так как по какой-то причине он не хотел говорить больше этого, по сути, он сам отправился домой верхом тем же утром, что и они, с каким-то платным сопровождением, когда он отправил их в путь в повозке, только он поехал другим путём и, конечно, добрался до Перуджи гораздо быстрее их повозки, короче говоря, всё началось с того, что он, увидев, в каком состоянии находятся помощники, дал им как следует отдохнуть, и когда они отдохнут, они должны были прийти к нему домой на Виа Делизиоза и доложить что они были готовы к работе, и вот как это произошло,

Маэстро оставил их, и они тут же рухнули на пол новой боттеги, и уже все четверо спали, как местные жители, Джироламо, Рафаэлло, Синибальдо и Бартоломео, вместе с кучером, привезли содержимое телеги — кучер был не в таком плохом состоянии, как остальные, он был вырезан из более твердого дерева, как он постоянно твердил местным помощникам, — так что, когда телегу привезли, они отвели лошадей на ближайшую почтовую станцию и передали их конюху, затем вернулись в мастерскую, и кучеру дали что-нибудь поесть и попить, и, наконец, дали ему поспать, и молча ушли, чтобы вернуться на следующий день, когда кучер уже проснется, но остальные все еще храпели, как лошади, так что заставить их работать, потому что они были разбросаны по всей мастерской, было нереально, они оставили кучера с его жалованьем, которое прислал маэстро, и стали ждать, они ждали, когда же эти четверо наконец проснутся, но они так и не проснулись, только на следующий день; В общей сложности они проспали целую ночь, и целый день, и ещё целую ночь, однако, когда они проснулись, все, кто знал некоторых других, уже были рады, например, Бартоломео знал почти всех из мастерской во Флоренции, но Аулиста также откуда-то знал Синибальдо, и только Рафаэль был, которого никто толком не знал, он был довольно новым помощником даже для перуджийцев, они, конечно, только что услышали о нём от маэстро во Флоренции, он был полностью освобождён от грунтовки и подготовительных работ в Перудже, потому что маэстро учил этого Рафаэля исключительно тому, как писать, то есть как делать краски, как ухаживать за кистями и как писать то или иное — руку, голову, рот, Мадонну, Иеронима или пейзаж — но, честно говоря, сказал маэстро, я действительно не знаю, чему учить этого Рафаэля, потому что он уже умеет очень хорошо рисовать, и он учится всему, что видит мне сделать так быстро, что

ему уже можно было доверить картину, хотя ему всего-то, не знаю, сколько лет, может быть, шестнадцать или семнадцать, понятия не имею, сказал маэстро, и, ну, это всё, что о нём знали, а здесь, в мастерской, они не узнали ничего больше, только то, что он родом из Урбино, и всё, и что он хорошо рисует и пишет, и всё, и поэтому на него не обращали особого внимания, он всегда как-то обособленно работал, и маэстро всегда обращался с ним по-другому, по-особенному, не так, как с ними, что могло бы вызвать гнев, но не было, потому что этот помощник из Урбино очаровывал всех своей любезностью, может быть, он был даже слишком мягок для такой мастерской, одно было несомненно: он не хотел выдвигаться вперёд только потому, что маэстро оказал ему такое исключительное обращение, он не хотел этого делать, и он не стоял в первых рядах, в этих первых рядах стоял Бартоломео, он был центром, мастерская была поручена ему, так что все как-то происходило вокруг него; Рафаэль подружился с Аулистой, которая тоже была довольно молчаливой; все началось с прихода флорентийцев, которые хорошо выспались, наелись и изрядно напились, затем перешли на Виа Делизиоза 17

доложить, что они готовы к работе, а затем на следующий день маэстро приехал из Ospedale della Misericordia в недавно арендованную боттегу и, к всеобщему великому удивлению, уговаривая их продолжать начатую работу, вынул с самого начала картину «Пала Теци» и поставил ее на мольберт, и что теперь эта панель будет в центре деятельности мастерской, и никто толком не понимал, почему именно она, ведь работа над ней начиналась и потом останавливалась так много раз, может быть, потому, что после возвращения в Перуджу семья Теци настоятельно просила его закончить ее; конечно, это было всего лишь предположение, никто, кроме него, ничего об этом не знал, и маэстро на самом деле никогда не говорил о таких вещах, как покровители и

заказы, гонорары, семья, друзья и тому подобное, даже не Бартоломео, а если и получал, то всегда с тем распоряжением, чтобы этот вопрос оставался строго между ними двумя, в любом случае тавола, предназначенная для Сант-Агостино, оказывалась на мольберте, и с этого момента судьба панели менялась, потому что маэстро больше не только рисовал на картине еще одну складку или фигуру, а затем приставлял ее обратно к стене, как он делал до сих пор, но с этого момента картина даже не снималась с мольберта, маэстро был занят ею непрерывно, что, конечно, не означало, что временами Аулиста, или Джанникола, или даже молодой Рафаэль не работали над ней немного, но на самом деле, факт был в том, что маэстро фактически взял работу в свои руки и оставил ее там, может быть, действительно, как заметил однажды вечером один из Франческо, уважаемый нотариус и его семья напомнили маэстро что картина должна была быть готова год назад, в 1500 году, весь алтарь в семейной часовне, несомненно, должен быть готов, только этой картины всё ещё не хватало, размышляли они, но не знали наверняка, почему эта картина вдруг стала такой срочной, одно было несомненно, она была срочной, и маэстро работал, уже это считалось чем-то совершенно новым, он работал непрерывно, приходя в мастерскую каждый день и продолжая то, на чём остановился раньше, и приближающееся событие назначения настоятелем, казалось, его явно не интересовало, он просто писал каждый день по крайней мере два-три часа, а в его возрасте — ему наверняка должно было быть не меньше пятидесяти — это было нечасто, старики, особенно в случае с маэстро, которые были известны по всей Италии, обычно посещали свои мастерские лишь раз в неделю и обычно лишь немного учили, наставляли учеников, сами работали очень редко, и так жил и их маэстро — во Флоренции, но не здесь, в Перудже, здесь каким-то образом, после большого фиаско, его

Пыл возобновился, а может быть, ему действительно нужны были деньги от Тезиса, кто знает, в любом случае он писал, только одно было очевидно: нижние одежды Мадонны были уже готовы, а верхняя часть плаща — в нежной гамме средне-темного малахитово-зеленого; тела были готовы, лицо Мадонны, вся фигура маленького младенца Иисуса, голова и руки четырех святых, так же как был готов пейзаж на заднем плане, в котором все с радостью узнали деталь из Перуджи с Палаццо деи Приори, но он закончил также киворий и одежды святых, за исключением — и это было очень поразительно, особенно для Аулисты, которая наблюдала за маэстро с особым вниманием с тех пор, как началась эта лихорадочная работа — за исключением: книги в руках Санто Никола да Толентино «Лилия», верхних одежд из тонкого сукна Мадонны, плаща, покрывающего тело Святого Себастьяна, и знаменитой епископской митры Иеронима на полу, в нижней части картины, рядом со святым и перед львом; никто не знал, почему эти части так и не были написаны, особенно Аулиста. Рафаэль явно не интересовался, почему или почему эти части должны были быть написаны в конце, до завершения всей картины. Аулиста не знал, почему, он просто ждал дня, часа, минуты, чтобы наступило время, и он ждал не напрасно, потому что настал день, когда каждый элемент картины Пала Тези был действительно написан, уже сиял желтый, мерцал синий, набухал зеленый, мягко проявлялся коричневый, и по всей границе неба была густая глазурь белесого голубого цвета, но уже было очевидно, что именно написание красного цвета маэстро оставил на самый конец, и Аулиста просто не мог дождаться этого дня, этого часа и этой минуты, когда он скажет ему начать разбивать пигмент, потому что он искренне надеялся, что именно ему маэстро доверит эту задачу, и он не был разочарован — не то чтобы маэстро