«давно выполненные обязательства» перед ними, было настолько очевидно, что он был в плохом настроении, одним словом, он делал все, но он избегал стойки с кистями, нет, он не то чтобы подошел к кистям, выбрал нужную и начал работать над определенным холстом, нет, вместо этого он мямлил, бормотал и просто бормотал что-то некоторое время, затем бросил замечание, что он сейчас вернется, потому что прямо сейчас у него есть кое-какие дела; когда, однако, он появился в следующий раз, все началось сначала, доска лежала на столе готовая, и все на ней уже совершенно высохло, найти в ней ошибку было бы невозможно, ибо сами они были не просто какими-то старыми помощниками, им ничего не стоило приготовить самый совершенный левкас или имприматуру, и уже никто не мог бы придраться к подрисовке, один он, потому что она была сделана его, маэстро, собственной рукой; у него уже не осталось идей, как этого избежать, и ему пришлось начать рисовать, даже тогда он пытался избежать этого, говоря, что это или то — этот плащ-

хрящ, эта морщинка у глаза, этот контур губы в наброске — не так, как должно быть, он вполне мог им сказать такие вещи, потому что они прекрасно знали, что проблема не в этом, так что на основе слов маэстро

«инструкции» один из них, не говоря ни слова, подходил к доске, или кто-то из флорентийцев, но в большинстве случаев это был Джованни, как у него была самая быстрая и ловкая рука, — и он явно что-то поправлял на подрисунке, конечно, только так, чтобы не испортить, ведь то, что было, было хорошо, все это знали, включая самого маэстро, так как он сам заранее набросал подрисунок на клише, и им оставалось только скопировать его на подготовленную основу соответствующим образом, и они всегда точно и безошибочно копировали эти замечательные рисунки, в этом маэстро всегда был изумителен; то есть, они чувствовали необычайный талант его старой руки в этих рисунках на тонкой бумаге, и не было никаких ошибок, он идеально обрисовывал, с тончайшей чуткостью он отмечал на грунтованной доске, какая именно дивная Мадонна, младенец или святой вскоре здесь появится, просто в последнее время эти фигуры появлялись всё реже, так как он всё откладывал; тщетно была мастерская, полная более серьёзных учеников и помощников как из Флоренции, так и из Умбрии, это не имело к ним никакого отношения, но с этой необъяснимой бессилием маэстро, был какой-то спазм внутри него, или что-то ещё, они догадывались, потому что решительно казалось, что он не осмеливается взяться за кисть, иногда пигмент, основанный на его собственном заказе, стоял там, совсем готовый, разбитый и на палитре, смешанный с порфиром, просто ожидая его движения, и тогда все покидали мастерскую, чтобы маэстро, как они выражались, мог «сделать краски»,

то есть создать по своему собственному секретному рецепту, в своей неповторимой манере, этот малиновый или синий пигмент, такого оттенка, который, по словам помощников, да и всей Италии, не был

и никогда не будет существовать на картине какого-либо другого художника; но он отмахнулся от всего этого, он всё отрёкся, он сказал им, чтобы они делали что хотят с испорченными пигментами, соответственно, что они должны что-то с ними сделать, чтобы они не пропадали зря, что, конечно, было невозможно, так как через несколько дней, как бы они ни старались, сила пигментов терялась, и из-за этого они, по сути, были испорчены, они просто не говорили с ним об этом, и он уже делал вид, будто не замечал, он никогда не был таким в прежние времена, такого просто не случалось, чтобы дорогая вермильон, тем более непомерно дорогой ультрамарин, просто пропадали зря, это было бы просто невозможно даже представить в такой мастерской, как у маэстро, который был известен своим отвращением к так называемой расточительности, тогда как он сам в эти дни был причиной именно такой расточительности, просто чтобы не брать в руки кисть, так оно и было, и, конечно, так долго продолжаться не могло, завтра они отправлялись в путь рассвет, как-то всё здесь, во Флоренции, больше не шло гладко; четверо из них, сидевших здесь за столом с кружками в руках, прекрасно знали, в чём дело, что проблема была не во Флоренции, то есть проблема была не в том, что завтра они покинут этот богатый, живой, сверкающий, опасный или, как выразился Джованни, этот «безумный» город, а позже, в Перудже, в тихом, сонном, пыльном, мирном городке, всё снова пойдёт очень хорошо, — нет, это путешествие в завтрашний день, по своему характеру и форме, было отступлением или, по крайней мере, началом отступления от Флоренции, и больше всего заставляло их сейчас за столом опускать головы то, что это было отступлением от профессии, от профессии, в которой маэстро, казалось, чувствовал себя всё более неуверенно, ибо в последние несколько лет, но особенно в последние несколько месяцев он действительно выглядел как человек, уверенный в том, что он больше не знает того, что знал когда-то, и напрасно они узнали эту новость

что в Перудже маэстро немедленно удостоится чести быть назначенным настоятелем, это не могло помочь маэстро, не могло оказать никакого воздействия на их замечательного маэстро, потому что он не осмеливался взять кисть в руки, только ценой ужасных внутренних мук, и вот результат... было совсем не то, что прежде, и кто мог видеть это яснее, чем они, его ученики и помощники последних лет, от Джироламо до Марко, от Франческо до умбрийцев, но прежде всего самый верный ученик маэстро, Джованни ди Пьетро, служивший ему годами и уже после первых самостоятельных работ начинавший брать себе имя Ло Спанья, имея в виду место своего рождения, и которого остальные предпочитали спрашивать, когда обсуждали с маэстро вопрос о невыплаченном жалованье, а именно в таких беседах они часто хотели, чтобы он вел переговоры от их имени, точно так же, как теперь они ожидали от него больше, чем от кого-либо другого, какого-то урегулирования ситуации; они наблюдали за ним, Джованни, чтобы увидеть, что он на это скажет, но именно он был самым молчаливым, всеобщее молчание окутало их в запертой мастерской на виа Сан-Джилио, и он как будто просто хотел дать понять, что да, конечно, так оно и есть: удача мастера закончилась, и поэтому им пришлось вернуться, поэтому они не могли продлить аренду мастерской с синьором Витторио ди Лоренцо Гиберти, и поэтому они подписывают другой, то есть, что они уже заключили соглашение с первого января с больницей Братьев Милосердия на площади дель Сопрамуро — в Перудже, поэтому они отстраняются от мира, потому что вот что происходило, маэстро отстранялся, и он будет отстраняться всё больше и больше, заметил Джованни остальным, он отстранится от мира, но не бойтесь, добавил он, потому что что касается работы, то она будет в особенности, он шутливо подмигнул своим спутникам, особенно если это происходит в привычном темпе, в котором из

Конечно, в этот день впервые раздался смех, они вылили последние капли из кувшина и, подняв кружки за своего «щедрого» маэстро, чокнулись с громким возгласом и больше не думали об этом, все отправились спать в свои логова, ибо на следующее утро им предстояло встать очень рано; и маленькие птички только-только проснулись в начале апрельского рассвета, когда они уже привязывали веревки к повозке и подыскивали себе подходящее место, где они смогли бы перенести превратности путешествия, и потому, что, ну, все точно знали, и это было их частым опытом, что в самом строгом смысле этого слова грядущие дни будут тряскими, а именно, повозка выбьет из них все дыхание на старой Виа Кассия, по которой им предстояло путешествовать, ибо они всегда пользовались этим маршрутом между Флоренцией и Перуджей; Конечно, они могли бы направиться и в Сиену, присоединившись к многолюдному паломническому маршруту, и могли бы идти этим путем некоторое время в сторону Рима, а затем свернуть налево в сторону Перуджи, но маэстро знал дороги Тосканы и Умбрии как ладонь своей руки, и у него были свои причины не следовать многолюдным паломническим маршрутом Сиены, а вместо этого пойти по менее популярной Виа Кассия Ветус в Ареццо, и в дополнение к его собственному опыту, были рассказы почтовых извозчиков из Рима, а также рассказы сиенских пеших гонцов, только подумайте на мгновение умом разбойника, они объяснили ему за несколько сольди, где можно раздобыть больше и лучше добычи, на многолюдной дороге или на менее многолюдной, ну, милорд, вы видите, что вам нужно думать их умом, если вы хотите быть хорошо осведомлены в вопросе путешествия, так что на этот раз не может быть никаких сомнений, куда ехать, повозка отправится в рассвете, сказал им маэстро, когда он поставил перед ними большой кувшин Кьянти (но не больше!) и четыре кружки; сам он, однако, как обычно, последует за ними, верхом и с некоторой свитой, может быть, на

на следующий день, или на третий день, или на четвертый день, что означало бы, что они никак не смогут вернуться домой все сразу, на это не следует рассчитывать; затем он начал объяснять кучеру маршрут, что, по сути, им следует ехать по Порта алла Кроче, и с этого момента он фактически начал отдавать распоряжения, поскольку они уже заняли свои места под туго натянутым брезентом, и всё было готово к отправлению, маэстро никогда ничего не доверял случаю и сто раз проверял каждый шаг, обдумывая его, ибо осторожности никогда не бывает достаточно, поэтому он сам встал на рассвете и приехал из дома Борго Пинти, чтобы просто всё проверить и лично проводить их в путь, одним словом, вам следует свернуть здесь, у Борго де Кроче, сказал он — как будто кучер из Флоренции не знал бы себя, как будто они сами не проделали этот путь туда и обратно, может быть, двадцать или сколько там раз за последние пятнадцать лет, — затем, продолжал маэстро, пройдите через городскую стену у Порта алла Кроче, но будьте осторожны, — он жестом указал на помощников, — чтобы нигде не было ни меча, ни кинжала, ни ножа, из-за часового, ну, Аулиста, понимаешь, и затем он широким жестом снова махнул кучеру: прямо по дороге на Ареццо, прямо как стрела, и так, перейдя Сан-Эллеро и Кастельфранко, ты сможешь добраться до Лоро в первый же день, там ты должен провести ночь — теперь он повернулся к Джованни, которому были поручены дорожные расходы, — но не в Пьеве, а просто чтобы опьянеть от вина дружественных братьев Гропины, одним словом, Лоро, Джованни! и не трать больше двух золотых флоринов, включая ужин, а на следующее утро отправляйся дальше, проехав через Сан-Джустино, мимо Кастильо-Фибокки в Буриано, там ты должен пересечь Арно, мостовая пошлина должна быть двенадцать сольдо, не больше, Джованни, и в тот вечер в Ареццо ты можешь не платить им

больше трёх, ни в коем случае, они попросят с вас четыре флорина и сорок сольдо, но вы дайте им три — еду, жильё, фураж — ну, Джованни, вы понимаете, а затем рано утром следующего дня в Пассиньяно, и тогда, соответственно, вы должны остаться в Пассиньяно на этот вечер, там снова двух флоринов будет достаточно на всё, и тогда к вечеру четвёртого дня вы уже будете в Перудже, кучер, езжайте осторожно, вы не муку везёте, и не гоните лошадей слишком сильно, кормите их как следует и давайте им воду, а что касается вас, — наконец он указал на четырёх сонно моргавших помощников, — не напивайтесь где-нибудь, потому что вы пожалеете, если я узнаю, а я узнаю, ведь вы, конечно, знаете, что на этом пути ничто не может остаться от меня в тайне, другими словами да будет с вами благословение Божие, маэстро попрощался с ними и с этим отпустил всю компанию со всеми дорогими красками и кистями и масла и скипидар и сундуки и рамы и все деревянные панели, наполовину готовые или только что начатые, он повернулся на каблуках и не оглянулся, он не оглянулся ни разу, а просто пошел к Борго Пинти, и затем вся его bottega из Флоренции исчезла среди спящих домов Сан-Джилио; две лошади дернулись с первым щелчком кнута, телега сильно дернулась, так что они чуть не упали на спины, они свернули на Сан-Джилио, затем проехали весь путь вдоль пустынного Борго ла Кроче, через Порта алла Кроче, уже миновав стражу у ворот, и уже были на открытой местности; Позади них была Флоренция, очаровательная и прекрасная, опасная и безумная, со своим фиаско, а перед ними были весенние холмы Тосканы, нежные и покрытые зеленью, они отправлялись в путь по дороге в Ареццо, одним словом, они отправлялись, сильно дребезжа на ходу, подбрасываемые туда-сюда под брезентом повозки, они смотрели, как город медленно исчезает позади них, они смотрели, как земля медленно становится

Дорога шла ровнее, и они думали: «О, какое путешествие, Перуджа, о, как она далека!»

Как бы их ни трясло, какое-то время их мучила не ужасная тряска дороги, а то, что, вопреки ожиданиям, они очень медленно добирались до холмов Вальдарно перед Понтассьеве, а это означало также, что они не колебались ни секунды, когда мельком увидели первый виноградник; они тут же приказали кучеру ехать туда и уже сворачивали налево с главной дороги, и таким образом они покинули Cassia Vetus, словно никогда там и не были, они свернули, остановили повозку в тени большой оливковой рощи и, оставив кучера там присматривать за повозкой и напоить лошадей, немедленно поднялись на пологий холм, высматривая первый вход в погреб; они так бурно опрокидывали вино винодела, что казалось, будто они ехали не из Флоренции, а из какой-нибудь аравийской пустыни, уже совершенно измученные жаждой, с обветренными языками и пересохшими горлами; Они просто опрокидывали молодое вино из крошечных рюмочек, с каждым глотком становясь всё вкуснее, и несколько минут даже не спрашивали о цене, а просто вливали его себе в глотки, один за другим, просто задыхались, прихлёбывали и глотали, а винодел смотрел на них, гадая, из какого дурдома они взялись, и откуда у них такая жажда, и, ну, что это за хозяин, который, как он выяснил, запер собственных помощников, так что они могли выпить лишь по чуть-чуть изредка, ах, он нам ничего не позволяет, говорили они ему, лгая нелепо, всего лишь крошечная капля вина, и он вышвырнет тебя из мастерской, едва отдышавшись, они продолжали говорить подобные вещи, и они продолжали рассказывать ему, кто они такие, откуда пришли и куда пытаются попасть, ей-богу, Франческо впился взглядом в винодела, их хозяин был так ужасно строг, что одна маленькая капля была слишком много, он никогда