даже это ему когда-либо позволялось, просто потому, что он сам воздерживался от употребления любых спиртных напитков, как человек, давший обет, хотя никто из них не мог бы сказать, зачем они болтают столько чепухи, а именно того, что не соответствует действительности, а именно, что маэстро очень не любит, когда его помощники пьют, и притом строго регламентирует, пока они находятся у него на виду, сколько им можно пить; соответственно, они даже сами не понимали, зачем они лепечут такие глупости этому совершенно незнакомому человеку, может быть, потому, что быстрота, с которой они пили, вынуждала их придумывать какие-то объяснения, во всяком случае, они пили около получаса непрерывно, все время говоря и говоря, слова лились из них, так же как вино лилось им в горло, но к тому времени все четверо были так пьяны, что винодел только указал на вход в погреб, где на утрамбованной земле было разостлано несколько овчин, и они уже падали в ряд, и уже храпели; Кучер всё ещё ждал их там, внизу, в тени оливковой рощи, то есть он ждал столько, сколько мог выдержать, потому что по мере того, как солнце начало подниматься и становилось всё теплее и теплее, ему не хотелось упускать ничего хорошего, так что он привязал двух лошадей и, убедившись, что поблизости нет ни души – он мог ненадолго оставить экипаж, – отправился в том направлении, куда видел их раньше. Но к тому времени, как он тоже нашёл прохладный погреб, они уже громко и размеренно храпели, так что он просто указал на них, давая понять, что господа заплатят, и заказал себе кувшин вина, и начал болтать с виноделом, и время шло очень приятно, но, однако, и в действительности оно проходило; кучер всё время с растущим беспокойством поглядывал на четыре фигуры, спящие на овчинах, потому что помнил о брошенной карете и брошенных лошадях, а также о предостережениях

маэстро выдал на рассвете, а что будет, если возникнет какая-нибудь проблема, а что будет, если он как-нибудь узнает — мелькнула у него мысль, — что, впрочем, было совершенно маловероятно, но все же кто знает, и он стал будить помощников, которые с большим трудом просыпались, но только для того, чтобы заказать у виноторговца еще кувшинов, ну, кучер никак не мог понять, как они могут быть такими дерзкими, потому что этот маэстро, или как его там зовут, объяснил он виноторговцу, кажется большим господином, поэтому он убедил их наполнить несколько фляг, чтобы взять с собой в дорогу, ибо сейчас самое лучшее, — очень неуверенно проговорил он, комкая шапку, — самое лучшее, что будет... потому что, ну, даже эти помощники были своего рода джентльменами, идти сейчас, потому что маэстро сказал, что они должны быть в Лоро к вечеру, конечно, мы туда доберемся, они пожали плечами, не бойтесь, просто выпейте с нами последний стаканчик, и они выпили последний стаканчик, потом еще один, и потом еще один, последний, после чего они направились вниз по склону к роще, все четверо были черно-синими к тому времени, как добрались до телеги, потому что они либо постоянно спотыкались о собственные ноги, либо падали друг на друга от смеха, либо спотыкались о камень или пенек старой виноградной лозы, воткнутый в землю, так что, когда они наконец с большим трудом смогли забраться на телегу и снова там устроиться, и кучер, просто чтобы убедиться, что они все держатся как следует, как и до сих пор, оглянулся и увидел, что вся знатная компания в кузове телеги выглядела так, будто на них напали, или получил хорошую взбучку от банды мародеров — ну, как выглядели господа позади него, его волновало меньше всего, пробормотал он лошадям, щелкая вожжами, и уже повернул обратно на главную дорогу, и там, на Виа Кассия, они продолжили свой путь с того места, где остановились, только вот, ну, кучер поднял взгляд

и конечно, солнце уже стояло очень высоко, так высоко, что он мог быть уверен, что у них нет никакой возможности добраться до Лоро вовремя, так что, когда они выезжали из Понтассьеве, каждый раз, когда ему приходило в голову, он щелкал кнутом, чтобы лошади тронулись, в результате чего знатная компания в кузове повозки только сильнее тряслась, и как могло быть иначе; их то и дело пугали, они просыпались от пьяного оцепенения, и они упрекали его, чтобы он не гнал так сильно бедных лошадей, разве он не видел, что пот ручьем лился с них, разве он не помнил, что маэстро велел ехать осторожно и не преследовать их, и в основном Джанникола повышал голос, ему действительно не следовало так выбивать дух из путников и не следовало так беспокоиться, они доберутся туда, когда доберутся, Лоро не было самым важным, самое главное было быть в Перудже на четвертый день, и чтобы убедиться в этом, кучер сказал лошадям, как и оказалось, он решил, что завтра немного прибавит скорости, других путников почти не было, и, как он помнил, начиная с Лоро, на какое-то время станет немного лучше, но он плохо помнил, или просто обманывал себя, потому что, конечно, когда они прибыли поздно вечером в Лоро, они расположились в гостинице, разгрузили сундуки, умылись, напоили лошадей и дали им провизии и снова тронулись в путь. Эта проклятая Виа Кассия, конечно, ничуть не лучше, так что, как и прежде, они могли двигаться вперед только ценой мучительных пыток. Повозка тряслась, дребезжала, застревала и останавливалась намертво столько раз, и эти четверо постоянно кричали кучеру, что им не спится, потому что так много тряски, дребезжания, застревания и остановки. И что было правдой, то было правдой: она тряслась, дребезжала, застревала и останавливалась намертво, признался кучер лошадям. Ну, но до Ареццо еще далеко.

прочь, а именно Ареццо было его целью на тот вечер, так как послезавтра, вечером они должны были быть в Перудже, этот маэстро, там, во Флоренции, когда он торговался с ним, казался очень строгим человеком, все, что ему теперь было нужно, это знать, что они опоздают, ни при каких обстоятельствах, сказал кучер лошадям, и он щелкнул кнутом по их крупу, на что они, конечно, снова набросились, четыре помощника при этом снова начали кричать, и вот так они и поехали, так и поехала телега по Виа Кассия; Иногда кучеру приходилось сворачивать с дороги, если с противоположной стороны ехал всадник или другая карета, а иногда просто слегка погоняя двух лошадей, помощники вздрагивали и снова начинали кричать на него, после чего он снова замедлял повозку, затем дорога становилась немного лучше, помощники крепко засыпали, так что с Лоро позади них они проехали Террануову и даже пересекли знаменитый Понте Буриано и достигли противоположного берега довольно широкого Арно. Будить их не пришлось, потому что, скорее всего, из-за необычно малого количества путешественников на предмостном крыле никого не было, так что о пошлине не могло быть и речи. Помощники были совершенно неподвижны, они даже не обратили ни малейшего внимания на этот переход. На самом деле, дорога после моста оставалась более ровной, и поэтому они продолжали путь более спокойно, конечно, лишь некоторое время, потому что потом снова появились все эти кочки и выбоины, большие камни, наполовину перевернутые. по бокам — предательские канавы выдолбленных колёсных путей; помощники проснулись раздраженными и начали кричать, но им всё равно пришлось сбавить скорость, так как две лошади больше не могли этого выдержать, вследствие чего кучер был вынужден признать, что они движутся к Ареццо слишком медленно, так что в середине того дня даже четверо помощников, которые немного приходили в себя, поняли, что было бы лучше, если бы они

не останавливались на каждом повороте, чтобы справить свои личные нужды, или дать отдохнуть лошадям и напоить их на каждом водопое, а именно они стали и сами себя сдерживать, а что касается еды и питья, то ели и пили по дороге, и только таким образом смогли на второй день — хотя уже был поздний вечер — добраться до Ареццо; Они договорились о ночлеге на почтовой станции, разгрузили сундуки, снова раздобыли воды и корма, заказали что-то и для себя, поели горячего, но так устали, все пятеро были настолько измотаны, что даже толком не знали, что едят, только жевали и глотали, а потом все пятеро уже спали, четверо помощников – внутри, кучер – в сарае рядом с лошадьми, так что, когда утром третьего дня они снова отправились в путь, то не могли представить, как выдержат всё это до Пассиньяно, ведь это была третья цель их путешествия – северо-западная оконечность Тразименского озера, если лошади всё это выдержат – было совершенно очевидно, насколько измотаны лошади в пути, как и то, как сильно кучер переживает за них, хотя, конечно, у него были не только эти две лошади, пояснил он, всё время оглядываясь на Аулисту, которая как раз в это время наблюдала за ним, – но посмотрите на них, кучер махнул головой, посмотри на свет в глазах этих двоих, он не расстался бы с ними ни за какие деньги на свете, сколько бы ему ни предложили, он не отдал бы их просто так ни одному человеку, он знал каждое их движение, он мог сказать по одной только походке, пойдет ли дождь в ближайшие полчаса или у кого именно в этот момент болит зуб, он знал все, все, что только можно было о них знать, конечно, он не стал бы этого отрицать, отчасти потому, что эти двое тоже знали его, господин помощник мне не поверит, сказал кучер, но если он был в плохом

настроение, эти двое просто опустили головы, как будто они точно поняли, в чем проблема, во всей Флоренции не было двух таких лошадей, да, он кивнул в их сторону, поворачиваясь теперь к лошадям и глядя на дорогу, да, они делают успехи, этого нельзя отрицать, но что касается его, разве он не делал то же самое? – ему тоже исполнилось сорок девять, после карнавала, хотя он знал, что на это не похоже, одним словом, эти трое были просто созданы друг для друга, джентльмен видел это сам, у этого маэстро там, в городе, был наметанный глаз, чтобы отличить его от всех остальных возниц, потому что у него был острый глаз – кучер снова на мгновение повернулся к Аулисте – и он сразу понял, что может доверять ему и этим двум лошадям, но в этот момент кучеру пришлось остановиться, потому что, хотя ландшафт стал более ровным, настал еще один очень трудный участок пути, где старые римские камни были почти полностью вывернуты с поверхности дороги, ему приходилось очень внимательно следить, чтобы не сломать ось телеги пополам или не создать какую-нибудь другую большую проблему, он повернул здесь, он повернул там, и теперь ни одна живая душа не приближалась с другой стороны или сзади – ни дворянин, – заметил кучер лошадям, – ни курьер, ни делегация, ни кто-либо еще, ни из Ареццо, ни Тразимено, как будто все, пробормотал он лошадям, хотели объехать этот участок дороги, но лошади ничего не отвечали, они просто продолжали страдать, а кнут щелкал у них над спинами, а колеса вечно застревали, они пытались вытащить их, прежде чем кнут ударит еще сильнее, и ничто не имело значения ни для кого из них в этой непрерывной пытке, ни для лошадей, ни для подмастерьев, ни для кучера; и, может быть, только каким-то неясным смягчающим фактором было то, что над ними сияло солнце, что теплый апрельский ветерок играл вверх и вниз по земле, что пологие склоны холмов Валь-ди-Кьяна и общее господство всего свежего и зеленого во всем весеннем королевстве Тосканы излучали

такой мир и спокойствие, что не было вообще ничего недоставало, в котором уже ничего другого не требовалось, чтобы кто-то осознал это, глубокое спокойствие и своего рода невозмутимость, которая была не от мира сего: в этом покое и невозмутимости стояли, погруженные в оливковые рощи и виноградники, холмы и дороги, вьющиеся между холмами, даже волнообразные стаи скворцов — когда они снова и снова бороздили ряды виноградных лоз среди игривых ветерков — они были утончены в чарующую неподвижность, как будто они только что замерли в воздухе в полной тишине, или как будто все — густой аромат благородной гнили винограда, серебристая зелень оливковых рощ и огородов, мерцание и тени пологих холмов Валь-ди-Кьяна — как будто все просто наблюдало за тишиной, тишиной, созданной именно этим вниманием, — и все это время слабый маленький шум был частью молчание, пока мы подпрыгиваем в маленькой, доверху нагруженной повозке, крытой брезентом, и ее окованные железом колеса стучат по камням, пока мы медленно, с трудом проезжаем мимо деревень Л'Ольмо, Пуличано, Ригутино по направлению к Пассиньяно.

Они не могли сказать, добрались ли они до Пассиньяно в тот вечер, потому что если первые два дня сотрясали их тела, то третий, между Ареццо и Пассиньяно, разрушал их души, то есть сначала они стали бесчувственными, а затем они восстали, а именно, что, поскольку повозка непрерывно бросала их туда и сюда, сначала они были подавлены, затем они заявили, что так продолжаться не может, что это не путешествие, а бесчеловечная пытка, и что это было строго запрещено буквой и духом Флорентийской республики: эти два чувства сменяли друг друга часами, и все это время дорога, не останавливаясь, безжалостно швыряла их, била, избивала, совершенно сокрушая их волю, но затем они снова восставали, а затем снова просто смирялись со всем этим

вещь, и предались судьбе, потому что это было одно и то же, ибо если за мятежом следовало согласие, то за согласием снова следовало согласие, так что в такие моменты они останавливали кучера, но все, чего они добились, это того, что телега остановилась, что, однако, означало, что она не двигалась, а именно, что в экипаже, который не движется, нет конца страданиям, все четверо знали это, и кучер тоже не переставал это повторять, так что затем все это просто начиналось сначала, они снова набивались в телегу, возвращались на место, стеная и охая, держась и позволяя себя трясти, бросать, бить снова — до следующего приступа согласия

— но через некоторое время они больше не могли этого выносить, и мятеж снова поднял голову; в следующий раз они не слезли, а в самом строгом смысле слова упали с телеги, каждая косточка у них уже болела, они не могли пошевелить ни одной конечностью, они лежали в душистой траве, как мертвые, перечисляя самые смелые идеи, что они отныне пойдут пешком, что каждый сядет на спину птицы, что они вообще не пойдут дальше и останутся здесь, в траве у дороги, и все просто умрут, но тут кучер начал их подгонять, в самом деле, прекратите уже, осталось совсем немного, они сейчас будут там, посмотрите на лошадей, они тоже измотаны и не лежат в траве, так что прекратите уже, вы все как дети, вставайте скорее, забирайтесь обратно в телегу и проедьте остаток пути как взрослые, потом в Пассиньяно вы сможете отдохнуть, так что Пассиньяно стал для них своего рода раем, Пассиньяно, Пассиньяно, повторяли они прежде каждый поворот дороги, так что когда поворот дороги не открывал Пассиньяно, они окончательно озлобились и начали проклинать кучера, потом двух лошадей, потом эту гнилую дорогу, потом римлян, которые ее построили, а потом всех путешественников прошлого тысячелетия, которые со своими