Он молится таким образом, что сначала перечисляет Великий Космос, затем идет Великий Дух, затем Великий Будда, затем Дух, который наблюдает за нами в Днях, затем Защитник в Днях, затем — Бодхисаттвы!

затем Само-Порожденный, а затем Милость Высших Сил! — и вслед за всеми ними он молится о стойкости своего сердца и все это до сих пор, говорит сэнсэй Иноуэ, являются его собственными личными трансформациями молитв Такахаси Синдзи, так что каким-то образом, согласно его собственным чувствам, как того желают молитва и обстоятельства, в конце он говорит: Ангел-Хранитель в Сердце! Я прошу тебя, пролей Свет, о Создатель, в мое Сердце! и затем Даруй Мир моему Телу, о Великий Дух! и: Наполни мое Сердце Светом! и Наполни Кандзэ Кайкан Светом! и даруй эту Молитву Всем Тем, кто приходит на представление Сэйобо! затем Я Призываю Тех, кто не может прийти! затем Я Призываю Всех, кто когда-то был здесь, в Кандзэ Кайкан! и затем он говорит: Подними их души здесь, в Свете! и наконец он просит Великого Духа Даровать мне возможность исполнить Сэйобо сегодня вечером! и он просит, Даруй мне силу, и Даруй, чтобы эта сила могла течь через меня и от меня к каждому отдельному человеку! и в самом конце он говорит: Пусть Канзе Кайкан станет факелом сейчас в Японии, во всем мире, во всей вселенной! и отражай эту силу во всех направлениях во вселенную во время выступления! О Боже, сделай так, чтобы эта сила пронизывала все! и в самом конце он говорит: О Боже Создатель! Да пребудет Твоя сила в представлении, и когда он все это говорит, он завершает следующими словами: Я полностью отдаю свою судьбу!

«Это моя молитва», — улыбаясь, говорит сэнсэй Казуюки, и затем его суровое лицо снова становится непроницаемым.

Сэнсэй — это всё, говорит Амору-сан, я ни в чём не хорош, я ничего не знаю, я всех ненавижу, я знаю только сэнсэя и люблю только сэнсэя, потому что сэнсэй — это всё, а мой отец был очень суровым человеком, он бил меня каждый день, каждый божий день, однажды я опрокинул фарфоровую вазу, потом он засунул мою голову в железную печь и хлопал дверцей печи по моей голове, пока я не потерял сознание; Одним словом, каждый божий день был для меня мучительным, каждый благословенный день причинял боль, и мне хотелось умереть, долгое время это было невозможно, и вот наконец это стало возможным, и я был уже взрослым, когда впервые увидел сенсея, и я сразу понял, что люблю его, но ничто не было возможным, поэтому я прыгнул под машину и пролежал в коме семь недель, удар поразил мой мозг, я был между жизнью и смертью, врачи говорили, что они ничего не могут сделать, но сенсей знал, он знал, что я люблю только его, поэтому, как только он узнал, он приехал в больницу и перезвонил мне, я знаю только сенсея и люблю только сенсея, не спрашивай меня ни о чем, потому что я ничего не знаю и ни в чем не хорош, так что, ну, сенсей — моя цель, до него ничего не было и после него ничего не будет, и я надеюсь, что он тоже будет любить меня вечно.

Они прибывают к служебному входу почти за два часа до начала представления, Амору-сан ведет машину, она и остальные уже встречают самых почетных гостей в фойе театра, билеты розданы, время от времени кому-то из зрителей постарше помогают легче найти место внутри театра; все еще остается почти два часа, в лабиринте в задней части Канзы почти никого нет, но, к сожалению для сэнсэя, здесь уже ощущается огромная толпа, никто никогда не может по-настоящему побыть здесь один, и именно поэтому — и все это знают, здесь нет никаких секретов — сэнсэй Иноуэ Казуюки приезжает так рано перед представлением, потому что он хочет побыть один, что, конечно, невозможно, потому что гримерка как будто даже не

есть дверь, зря у этого дерьма своя гримерка, вход и выход непрерывны, то один, заглядывает, то другой, каждый раз ему приходится вставать со своего места и приветствовать посетителя, кто-то заглядывает в дверь, спрашивает, не знает ли сенсей случайно, когда ему заплатят, но сенсей только качает головой, и вот в гримерке может быть немного тихо, когда кто-то еще проскользнет в дверь, и после ритуального приветствия этот человек спрашивает у сенсея совета, потому что старший брат его двоюродной сестры болен лейкемией, что ему делать; пришлите ее ко мне, говорит сэнсэй, но когда, его спрашивают, ну, если на следующей неделе будет удобно, тогда, на следующей неделе, боюсь, говорит другой, что на следующей неделе может быть уже слишком поздно, ну тогда, когда она сможет прийти, спрашивает сэнсэй: завтра днем подойдет, спрашивает посетитель, конечно, отвечает сэнсэй, и он звонит Амору-сан, которая организует встречу, или если не ее, то Чивако-сан, которая очень любезна, и она тоже может прекрасно устроить так, чтобы пришел старший брат кузины, и тогда она будет проводить восторженно благодарную особу, но когда он собирается закрыть дверь, в раздевалку вбегают два мальчика с большой коробкой, они только что прибыли прямо из Токио на Синкансене, они привезли, говорят они, перебивая друг друга, корону феникса; хорошо, кивает сэнсэй, ставит коробку на стол, он должен немедленно открыть ее и осмотреть, мальчики, кланяясь, оставляют его одного, но к этому времени сэнсэй уже знает, что с этого момента он ни в коем случае не сможет быть один, и именно поэтому он выбирает тот же путь, что и всегда, и не только здесь, в Канзе Кайкан, но и в Осаке или в Токийском театре Канзе, это секрет полишинеля, он соответственно выходит из гримерки, отталкивает того или иного человека, пытающегося приблизиться к нему, в конце концов выскальзывая из их рук, и идет в туалет Канзе, потому что он даже говорил иногда открыто близким людям, что это там и только там, в туалете

Канзе, что он может найти спокойствие в туалете, единственном месте, где он может побыть один некоторое время; и всё же перед выступлением, особенно сейчас, перед выступлением такой особой важности, у него есть безусловная потребность в уединении, в том, чтобы просто побыть наедине с собой, одному, как в детстве, одному, как и всю свою жизнь, никем не тревожимый, в мире и спокойствии, потому что это место, где его никто не видит, где его никто не слышит, потому что только здесь и сейчас он может наконец закрыть за собой дверь — дверь в туалет — в Канзе Кайкан, а затем он опускается на колени, подносит обе руки к лицу, слегка наклоняется вперёд, закрывает глаза и начинает молиться — ему всегда приходится читать молитву одинаково — он начинает молиться, начиная с Великого Духа и заканчивая «Я полностью отдаю свою судьбу», он опускается на колени на холодный каменный пол туалета, вдыхая запах дезинфицирующего средства, он один, там мир, спокойствие и тишина, и он выражает свою благодарность Небесам за этот мир, это спокойствие и эту тишину в туалете Канзе, затем он нажимает кнопку смыва, как будто закончив свои дела, и молча направляется в общую раздевалку, чтобы облачиться в первые слои одеяния Сэйобо, чтобы надеть на себя чудесную маску Сэйобо, и чтобы затем внутри него, в зеркальной комнате, стоя перед пока еще неподвижным агэмаку, Сэйобо мог воистину проявиться.

OceanofPDF.com

55

IL RITORNO IN PERUGIA

Весь день они только и делали, что разбирали, упаковывали и расставляли вещи, только таскали и таскали вещи из ателье в телегу, а потом вечером он отправил флорентийцев домой и усадил умбрийцев вокруг стола; Перед ними поставили четыре кружки и один большой кувшин вина, и он сказал им, когда последний сосуд для смешивания был надежно помещен в ящики, привязанные к карете, мы едем домой, и они все сидели там с кружками в руках, он сказал им очень многозначительно, что ну, Джанникола, ну, Франческо, ну, Аулиста — так всем, пристально глядя на них и обращаясь к ним, так что он, наконец, подмигнул и Джованни, — теперь пора домой, но никто из них не поверил тому, что он говорил, все было так сложно, потому что было большое, с одной стороны, что никто не мог поверить словам такого маэстро, который всю свою жизнь странствовал между Умбрией и Тосканой и Римом, который постоянно, с того давнего дня, когда он еще маленьким мальчиком покинул Кастель делла Пьеве, постоянно был в пути, как тот, кого преследует всепоглощающий демон, но на самом деле, как будто глубоко внутри в каком-то темном углу даже этой скрытой души, в самой сокровенной части этой души, таился беспощадный демон, ибо таких демонов не существует здесь, снаружи; все четверо, когда эта тема возникла, кивнули головами в знак согласия, не может быть, чтобы демон, здесь, снаружи, был способен воздействовать на кого-то с такой силой, преследовать его туда и сюда непрерывно в течение тридцати лет, потому что так выглядела ситуация, маэстро просто шел и шел и шел, кони падали под ним, а Рим шел за ним, и Флоренция, и Венеция, и Павия, и Сиена, и Ассизи, и кто может даже назвать их всех, и, конечно же, всегда и снова Флоренция, и Перуджа, и Рим,

и Перуджа, и Рим, и Флоренция, и поэтому тот, кто знал его хоть немного, не смог бы поверить, когда он сказал: «Ну что ж, теперь», потому что семья собиралась остаться здесь, в доме Борго Пинти — прекрасная синьора Ваннуччи и бесчисленные дети — и все же это «ну что ж, теперь», как будто кто-то мог проникнуться духом идеи их действительного окончательного возвращения домой, они очень хорошо знали, что об этом не может быть и речи, единственное, в чем можно было быть уверенным, было то, что завтра они вернутся, завтра: обратно в Перуджу, домой в Умбрию, и это было достаточным поводом для радости для всех них, даже для Джованни, потому что, по крайней мере сейчас, на время, это будет не этот безумный город, а немного спокойствия, он вздохнул, хотя его настоящий дом, хотя он никогда не говорил о нем, был очень далеко от Перуджи; они отпили по кружке, и было видно, что все думали об этом; с 1486 года — сколько лет, пятнадцать или сколько, и вот снова любимый пейзаж Умбрии, вкусы и запахи дома — было так много, так что, ну, Джанникола, Франческо, Аулиста и Джованни

...в словах маэстро было именно это, именно это и не более того, потому что в глубине его слов идея окончательно и навсегда никогда не была высказана, потому что для него, из-за этого поглощающего дьявола, этого окончательно и навсегда не существовало, никогда не будет существовать, так что, что ж, напрасно телега была уже полностью загружена, напрасно они завязывали последний узел веревками, которыми накануне вечером закрепили парусину для завтрашнего путешествия, напрасно даже стоял там стражник, чтобы стеречь ее до рассвета, за двадцать сольди, пока они не отправятся в путь; что они наконец возвращаются домой, что это действительно будет настоящее риторно, как они, умбрийские ученики, спустя пятнадцать или сколько лет, возможно, все еще надеялись, после того как маэстро привел их сюда, в боттегу во Флоренции, ну, никто из них не поверил этому, они просто сидели там, кивали друг другу, избегали взгляда маэстро, а когда маэстро ушел, просто пили

на винодельне, в мастерской на Виа Сан Джилио, дешевая прошлогодняя пикета с холмов Кьянти к югу отсюда, и они говорили себе: хорошо, просто дайте ему высказаться, просто дайте ему высказаться, но давайте забудем об этом риторно, давайте забудем об этом окончательно или через пятнадцать или сколько там лет, чтобы наконец-то снова появился родной пейзаж; Единственное, в чем можно было быть уверенным, было то, что мастерская здесь, на Виа Сан Джилио, закрывалась, они расторгли договор аренды помещения с синьором Витторио ди Лоренцо Гиберти, и с этим они возвращались, и как долго это продлится, зависело от скрытой, мятущейся души маэстро, от этой скрытой души и от того всепоглощающего адского ублюдка внутри нее, существа, которое никогда не оставляло его в покое, и никогда не оставит его в покое, но давайте забудем об этом, заметил Джанникола, и он отпил из кружки, и некоторое время никто из них даже не говорил, потому что все они знали, что, в любом случае, здесь было еще большее, с другой стороны, ибо если все это было так, и если, несмотря на временный характер этого путешествия домой, оно все еще было источником своего рода радости, если не того, к чему они по-настоящему стремились, то среди учеников не было никаких сомнений, что это так называемое путешествие домой было лишь спровоцировано горечью неудачи, поскольку оно происходило не вообще не по доброй воле маэстро, поскольку — независимо от того, насколько это было на самом деле окончательно и насколько все четверо радовались или нет возвращению в Умбрию — по какой-то причине существовала огромная потребность в этом переезде, в том, чтобы называть вещи своими именами; маэстро, не так давно ставший одним из самых прославленных художников Италии, был вынужден покинуть свою Флоренцию, и хуже всего было то, что это произошло не потому, что его кто-то прогонял, или потому, что у него случилась стычка с каким-то начальством, или потому, что заказов было так мало —

так как они предоставлялись в некотором роде монастырями или более благочестивыми семьями — но поскольку для маэстро, надо сказать, вещи, по какой-то причине ... просто не шли

ну, в последнее время они едва осмеливались говорить об этом между собой, настолько они были напуганы этим простым фактом, но это было так, маэстро хотел доверить им все больше и больше заданий, и он даже почти не заходил в мастерскую; когда они доходили до того момента в подготовке картины, когда могли сказать ему, что он может зайти в мастерскую, что все готово для написания той или иной панели, даже тогда он не приходил, иногда проходили дни, пока он, наконец, не стоял там, в дверях на Виа Сан Джилио, так тихо, что они даже не замечали его, когда он входил в дверь, внезапно он просто появлялся среди них, спрашивая, почему то, почему это, возясь с тем или иным горшком для смешивания, обращаясь к кому-то из них, говоря, что то или это нехорошо, или что этого будет недостаточно, или что этого слишком много, его и так было слишком много, скажем, слишком много скипидара в льняном масле; он мямлил и бормотал, он бормотал, и никто никогда не осмеливался упомянуть ему