чтобы вернуться на свои места, места, откуда, слушая только что начало рассказа мастера, они только что собрались вокруг него, дети и внуки отходят по крайней мере на десять метров влево от него; обыкновенно так проходят частные репетиции, когда мастер репетирует сам, и совсем отдельно от него, на заднем плане, чтобы не мешать мастеру, находятся дети, главным образом Кимоко, старшая девочка, которая сама уже достигла уровня мастера; соответственно тогда, подальше от отца и деда, ученики ищут еще более подходящее расстояние от него справа или садятся лицом к нему у стены Махоровы, для

Место хозяина священно, никто не может сидеть рядом с ним, только Амору-сан, но только для того, чтобы она могла контролировать, вести учет, устраивать дела хозяина; Амору-сан, о которой кто-то не отсюда вряд ли сможет сказать, чем она занималась, хотя она всегда что-то делает во время репетиций — он помнит мальчика на велосипеде, говорит он; это было еще до того, как он сам начал ходить в школу, мальчик упал на улице со своего велосипеда, и он действительно сильно упал, но все просто смеялись над ним, как раз тогда на улице было много нас, и все смеялись над мальчиком, но не я, я плакала, мне было так жаль его, в основном потому, что я чувствовала, как сильно у него болело колено от падения, моя мать начала говорить хватит уже, хватит плакать, он уже ушел, он отряхнул штаны, сел на велосипед, и он уже уехал в сторону Хорикавы, но он все еще просто плакал, ему было действительно жаль его, так невероятно жаль его, потому что другие смеялись над ним; но это на самом деле было не его собственное воспоминание, говорит он, это ему рассказала его мать гораздо позже, и так оно и осталось, это стало его собственным воспоминанием, и теперь он рассказывает об этом, как будто вспоминает что-то, что он помнил, что, однако, он и сделал благодаря своей матери, как, например, когда уже учился в школе, говорит он, мы однажды ходили в бассейн, но среди нас был один мальчик, который не решался зайти, он боялся воды, он боялся бассейна, я понимал, чего он боится, хотя сам я не боялся; но все начали издеваться над ним, и я, конечно, просто расплакался, мне было так жаль его, они говорили об этом, когда я уже был постарше, что в детстве это всегда было так, я всегда кого-то жалел, и я всегда плакал, и это стали воспоминаниями, которые сопровождали меня на протяжении всей моей жизни, и поэтому он продолжает не сдерживаясь, в своей особой манере говорить, повторяя и повторяя, в повествовании есть многочисленные повторы, но это как будто он делает это только для

ритм, потому что его память — если речь идет о Но

— грозен; если он рассказывает историю, как сейчас, он постоянно возвращается к каждой точке, к каждой нити истории, которую он уже рассказал раньше, может быть, потому, что он хочет подчеркнуть их, или потому, что он хочет сохранить содержание-ритм событий, неотслеживаемый никем другим, это невозможно узнать; В любом случае, его воспоминания о годах, проведенных в детском саду, бесчисленны, говорит он, а именно, что поблизости был детский сад, выходящий на угол Ниси-Хонган-дзи, однако напротив, во внутреннем углу Ниси-Хонган-дзи, внутри возвышалась огромная башня, и это оказалось действительно очень особенным зданием, потому что независимо от того, какое время дня было, будь то утро, полдень или вечер, эта башня, которая во времена династии Мэйдзи называлась синсэйгомин, полностью покрывала детский сад тенью, так что все мои воспоминания о детском саду связаны с этим совершенно темным детским садом, потому что эта огромная башня полностью затеняла нас, внутри всегда было темно, и мне приходилось проводить там все свое время в детском саду с другими, мы играли там в темноте, вплоть до того момента, когда пришло время идти в школу, и за все это время ни одна няня или воспитательница не появилась, которая хотя бы раз упомянула или объяснила, почему внутри всегда так темно, и поэтому со мной запечатлелось, что детский сад какое-то темное место, где дети играют в темноте, и где где-то поблизости всегда возвышается огромная башня; но потом пришла школа, а с ней и что-то другое, потому что случилось самое ужасное и совершенно внезапно, а именно то, что буквально за один день наш бизнес обанкротился, деловой партнер моего отца, с которым мы вели бизнес по производству респираторов и масок, внезапно ушел, вот в чем теперь проблема, благодаря ему: он исчез, исчез без следа, мы никогда его больше не видели, но мы все равно остались там, и это было действительно плохо, потому что раньше у нас было все, мы не терпели никаких лишений, на самом деле,

хозяин говорит, он считает, что многие считали его семью обеспеченной, у них был телевизор и пианино, и было мало людей, мало семей, которые могли себе это позволить, потому что после Второй мировой войны почти все потеряли все, только их бизнес по производству респираторов процветал, пока не обанкротился, и с этого момента они совершенно неожиданно погрузились в глубочайшую нищету, у них ничего не осталось, ни телевизора, ни пианино, и самое печальное из всего, говорит он, было то, что мой отец, который, хотя бизнес был успешным, никогда не бывал дома, вернулся обратно на следующий день после того, как мы обанкротились, и с тех пор до дня своей смерти он жил дома; он сидел молча, я точно помню где: внизу, где мы раньше вели наш бизнес, лицом к окну, и даже сегодня в моих воспоминаниях он все еще там, курит сигарету, и годами он не отводил взгляд от окна, он никогда ни в чем не принимал участия, он просто сидел там и курил сигарету, он оставил все на попечение моей матери; но если я давал ему какой-нибудь совет по чему-либо, он немедленно его принимал — хотя в то время мне было всего девять лет, всего девять, когда он переехал обратно в дом, и мы были ввергнуты в нищету

— иногда я давал ему тот или иной совет, и он принимал эти рекомендации во внимание, что нам нужно решить ту или иную проблему. Моя мать тоже слушала меня, но по обычаю именно отец должен был сказать, что нужно сделать то, это или другое, и он всегда соглашался с моими советами. Моего отца не интересовало, сколько мне лет, он принимал мои рекомендации, как и моя мать. На самом деле, мои отношения с матерью были самыми близкими, никто не был важен для меня, только моя мать. Она меня вырастила, заботилась обо мне, ухаживала за мной, и я очень любил свою мать, я говорил с ней обо всем, не только в детстве, в юности, но и позже. Я чувствовал, что она была мне гораздо ближе, чем мой отец или кто-либо другой. Она жила со своим мужем, то есть с моим отцом, в

старый дом до самой ее смерти, недалеко от станции Кёто, там на улице, которая идет параллельно с Нанна-дзё, в родительском доме, который теперь также находится недалеко от Син-Э

Строительство, и через некоторое время, когда я вернулся в Киото —

поскольку я какое-то время отсутствовала, я вернулась сюда, в Камигамо: мы жили довольно далеко друг от друга, но я почти каждый день приходила к ней в гости и говорила с ней обо всем, так было до самой ее смерти, потому что она была самым близким мне человеком, даже не как мать, а как подруга, не было ничего, о чем бы я не могла с ней поговорить, у меня не было от нее секретов, хранить секрет было бы совершенно бессмысленно, однако я очень переживала за нее, когда моя семья погрузилась в нищету, уехал партнер отца по бизнесу, вернулся отец, и вообще денег совсем не стало, бизнес полностью развалился, но что мы могли сделать, нам приходилось работать, и тогда моя мать делала все, что могла, а именно: появилась возможность делать елочные игрушки, по одной йене за штуку; После большого обвала нам было просто нечего есть, мы были в таком тяжелом положении, и мы получали рис только регулярно от родственников моей матери из деревни, рис и вода, рис и вода, каждый день, именно из-за этого моей матери пришлось работать, мой отец был не в состоянии ничего делать, скорее всего, потому что он тоже обанкротился, как и наш бизнес, мы должны были делать эти елочные шары для христиан, это была единственная возможность, однако стоимость иены была очень низкой, и моей матери приходилось делать много этих шаров каждый день, поэтому я начал ей помогать, я тоже делал эти шары для христиан, чтобы вешать их на рождественские елки, единственная проблема была в том, что я был еще ребенком, а ребенка нельзя считать обычным работником, говорит он; так что он мог получать только пол-йены за ту же работу, и этого было недостаточно, заработок его матери, а затем и то, что он зарабатывал, было недостаточно; вдобавок это оказалось большей проблемой, что

эти безделушки оказались очень маленькими, они должны были быть маленькими, и через некоторое время глаза его матери больше не могли этого выносить; насколько они были маленькими — она напрягала глаза, она смертельно перегружала их — она могла работать несколько часов, но затем ее глаза уставали, она плакала, и в конце концов это стало болезненным для его матери, у нее развилось что-то вроде повышенной чувствительности зрительного нерва, вечером она едва могла на что-либо смотреть; но все было напрасно, она не могла перестать работать, поэтому через некоторое время, когда вечером эти глаза стали очень сильно болеть, сказал он, к ним начала приходить монахиня, она заботилась о его матери, она варила рис, и это продолжалось до тех пор, пока он, учитель, не пошел в одиннадцатый класс, в это время, говорит он, он постоянно беспокоился, он очень беспокоился за свою мать, он даже не мог сосредоточиться в школе, он думал только о глазах своей матери, и как они будут болеть по вечерам, и он очень хотел, чтобы его мать перестала работать, уже он был в средней школе, но все продолжалось, и он беспокоился, что его мать не остановится, и что возникнет огромная проблема, он так беспокоился, что не мог думать ни о чем другом, только о ней, и он все больше и больше беспокоился, что она сильно заболеет и больше не встанет; Продолжай учиться, говорили они ему, но он на это не способен, говорит он, он хотел остаться дома любой ценой, чтобы помочь своей матери, и он действительно остался дома, и он тоже ей помогал, он тоже начал делать эти елочные шары, и он не пошел в университет, хотя его учитель советовал ему это сделать, вместо университета рождественские шары, на самом деле это не могло быть иначе, он должен был остаться дома, потому что в любом случае он не смог бы сосредоточиться ни на чем другом из-за всех этих волнений, и он все еще учился в средней школе, когда в начале учебного года состоялось знаменитое соревнование по альпинизму, это было событие, которого он, как и все его одноклассники, ждал с большим волнением, только в его случае проблема была в том, что

другие школьники всегда за неделю до большого соревнования по скалолазанию получали новую пару кроссовок, но так велика была нищета в их доме, что не было денег на новые кроссовки, так что его мать придумала отполировать старые кроссовки каким-то полупенсовым шоколадом, сначала она действительно отчистила их, а затем размазала шоколад, и они действительно выглядели так, как будто они могли бы быть новыми, но он был расстроен этим, и так как ему не было стыдно, что из-за бедности семьи он был единственным, кто не получил новые кроссовки перед большим соревнованием по скалолазанию, он брал туфли и соскребал шоколад, и он никогда не ходил в горы с другими, это только один пример того, как это было трудно, говорит он, но также пример того, как ему было трудно быть с другими; Не то чтобы он не жаждал быть среди них, он ничего не желал больше, чем играть рядом с ними, просто на пути всегда возникало то одно, то другое препятствие, из-за чего ему приходилось отказываться от их компании. Поэтому, когда он учился в средней школе, он стал ещё более одиноким, чем в начальной: только он и его мать, они вдвоем на улице, которая шла параллельно Нанна-дзё, в то время как его отец целыми днями сидел в старом здании, курил сигареты и смотрел в окно, хотя там никогда ничего не происходило, он был совершенно один. Так шли годы, и сострадание в нём к тем, кто не мог подружиться, становилось всё глубже, или к тем, кто не мог быть с теми людьми, с которыми хотел быть, потому что он всегда был дома, или в школе, или в школе, или дома, и потому что он так беспокоился за свою мать и всю семью, и что с ними будет, если его не будет дома. В это время из-за беспокойства он очень часто не выходил на улицу поиграть или присоединиться к с другими во время школьных каникул, потому что в его голове была только одна мысль: как найти выход из

эта нищета, чтобы его матери не приходилось напрягать глаза; он беспрестанно размышлял об этом, и, конечно, в то же время, говорит он, у него не было слишком много времени, чтобы думать об играх с другими; он мог бы, однако, подружиться, например, с мальчиком, который однажды жаловался, что ему очень плохо, и он действительно боится, потому что он не может ходить в таком виде на уроки пения по утрам; я сказал ему, говорит он, что пойду вместо него, и даже пошёл, пошёл, и тем временем я выучил всё, что он должен был выучить, а потом на уроках пения я объяснил ситуацию своему однокласснику; Я спел все, что он должен был спеть, и меня очень похвалили, а учитель сказал, что они не упрекают моего одноклассника за его отсутствия, что все в порядке, и, конечно, этот мальчик был очень благодарен за это, и они могли бы даже быть друзьями, но что ж, ему нужно было идти домой, сначала он просто шел нормально, потом он начал двигаться быстрее, но в конце концов он уже бежал, так он боялся, что пока его не было, что-то случилось с глазами его матери, и поэтому он не мог быть чьим-либо другом, потому что даже если бы этот мальчик пригласил его в другой день прийти и поиграть с ним, в этот темный период его жизни он сразу же подумал бы о том, что произойдет дома, если его не будет, это всегда было его глубоким убеждением, что никого не будет рядом, чтобы помочь, так как он был совершенно уверен, под этим бременем постоянных страданий, что надвигается большая катастрофа; прежде всего он подумал о матери, полный тревоги за нее, думая, что катастрофа будет связана с ее глазами, но этого не произошло, произошло что-то совсем другое, что-то совершенно необыкновенное, что перевернуло все вверх дном и изменило их жизнь; никто не думал, что это может произойти, но это произошло; все, и в особенности он сам, были убеждены, что катастрофа уже здесь, вот-вот произойдет, и все казалось таким безнадежным, что один