молится, затем как-то начинается день, с репетиции, с обучения; затем снова репетиция, затем снова обучение, и, наконец, репетиция и репетиция в Махорова, как правило, если он находится в Киото, там дневные мероприятия заканчиваются, Махорова находится очень близко к его резиденции, которая как резиденция, в отличие от резиденций других исполнителей Но, представляет собой скромное двухэтажное маленькое здание около храма Камигамо в центре едва ли элегантного района, сэнсэй не желает богатства — ученики и члены семьи отмечают — за исключением тех случаев, когда он путешествует, добавляют они, тогда, конечно, его должны разместить в отеле, который достоин его статуса, или для него должно быть выбрано место, соответствующее его статусу, на ужине, хотя и не где-то конкретно, он ищет простоту во всем, простое и прозрачное, в противоположность сложности, роскоши и излишествам; такси скользит вперед; на заднем сиденье сидят сэнсэй и Амору-сан, а за такси находится микроавтобус с учениками, а за ним — члены семьи на своих машинах, и таким образом они добираются до Махоровы этим вечером, и после позднего ужина вместе и еще нескольких репетиций Сэйобо он удаляется в дом, который служит ему жилищем, только с самыми близкими членами семьи, с Рибу-сан и Амору-сан рядом; он долго молится у домашнего алтаря, затем отвечает на вопросы, которые время от времени задает ему Рибу-сан, затем они становятся на колени и кланяются друг другу, и так они прощаются друг с другом, затем он, сэнсэй, принимает ванну и поднимается в свою комнату, где наконец-то может побыть один, больше всего он любит это — побыть один перед сном, запершись в спальне, он включает электрический свет, он светит тускло, слабо, он берет свою книгу, комментарий сэнсэя Такахаши к Сутре Сердца, которую он регулярно читает —

и он начинает где-то, затем он подходит к окну, смотрит на темный вечер, долго молится и наконец ложится обратно, читает еще несколько страниц, затем закрывает книгу, кладет ее на место на маленьком столике рядом с собой

в постели, и он остается один, теперь он достаточно спокоен, чтобы обрести спокойствие, теперь он способен заснуть, и затем постепенно он действительно погружается в глубокий сон.

Его сердце очень богато, объясняет Рибу-сан в Махорове: богатое сердце и очень глубокая тайна, это сэнсэй

... но это трудно, говорит она, и ее не беспокоит, что сам сэнсэй это слышит; о нем очень трудно говорить, потому что он вообще ни на меня, ни на нас не похож, так как он совершенно другой во всем; Я, она указывает на себя, я его жена уже больше трёх десятилетий, но часто я не знаю, что для него что-то значит, он постоянно меня изумляет, потому что я слепа, тогда как он видит, я слепа к тому, что грядёт, но он уже видит, как всё будет, я много раз говорила, что это невозможно или чудо, и я удивлялась ему из-за этого, но потом я приняла, что сэнсэй уже заранее знает, что произойдёт позже, и что это исходит не от него самого, а от мира, от истинной структуры мира, которую он и только он видит и знает, но я могла бы выразить это и так: сэнсэй просто чувствует вещи, и он глух, глух к тем вещам, к которым мы не глухи, он глух к мирским объяснениям, потому что он чувствует, только улавливает то, что говорит ему его душа, мы глухи к своим душам, для него наши посредственные представления и связи совершенно ничего не значат, он видит их, он видит нас, он знает, что мы верим, то, о чем думаем, и то, что делаем, он знает законы, которые важны для нас, законы, которые определяют и ограничивают всех нас здесь, однако эти законы, в отношении сэнсэя, каким-то образом... просто совсем не влияют на него, как бы абсурдно это ни звучало, тем не менее это так: он тоже ест, принимает душ, одевается, идет, садится и встает, водит машину, проверяет свои банковские квитанции и деньги, присланные сюда из школы Умевака, но с ним ничего не происходит так, как с нами, в тот момент, когда он ест, принимает душ, одевается и так далее, как-то сразу... все по-другому, как

может ли она вообще это объяснить; Рибу-сан крепко зажмуривает глаза, и это, возможно, своего рода болезнь, потому что это происходит каждую минуту, она крепко зажмуривает глаза, и в такие моменты ее лицо резко искажается, чтобы ясно дать понять, что это трудно, она наклоняет голову набок, потому что если она говорит, что сэнсэй все заканчивает, что он никогда ничего не оставляет несделанным, что он непредсказуем и что она никогда не знает, что он сделает или скажет в следующий момент, то она вообще ничего не говорит, и это действительно как будто так, что она вообще ничего не говорит, потому что в этот момент сэнсэй прерывает ее, до сих пор он слушал Рибу-сан молча, с немым согласием и терпением, с какой-то неподвижной радостью в глазах, но теперь в Махорове он вставляет слово и отмечает своим особым способом речи — то есть, произнося каждое отдельное слово, действительно, действительно, каждое отдельное слово, он широко растягивает рот, как человек, который улыбается при каждом слове, так что после того, как слово или предложение произнесены, лицо тотчас же принимает те серьезные черты, которые держат это лицо в той неподвижной вечной безмятежности, — каждый день, он внезапно говорит, каждый день я готов к смерти, и затем в Махорове наступает тишина; первый раз он встретился со смертью — он продолжает еще тише обычного — когда в детстве на улицу, где он жил, вышел высокий худой человек, он подошел туда, где он играл, и поприветствовал его и других детей; Охаё, сказал он и пошёл дальше, дальше по улице, до конца улицы, потом вышел на Хорикаву, и так повторялось каждый день, высокий худой человек, будь то утром, днём, на рассвете или в сумерках, появлялся снова и снова, и приветствовал его, когда он играл посреди улицы, и для него, говорит сэнсэй, это приветствие стало важным, и он полюбил этого человека, и через некоторое время он уже с нетерпением ждал его появления, и он был счастлив, если видел его

в конце улицы; этот человек подошел, поприветствовал его и ушел, а затем в один прекрасный день он больше не появлялся, и с этого момента он больше не появлялся, и они быстро узнали от соседей, что его сбила машина на Хорикаве, его отвезли в больницу, где он постоянно просил воды, но врачи не давали ему воды, а он просто просил все больше и больше воды, только воды и воды, он стал ужасно жаждать, но врачи не давали ему воды, они не давали ему ее, и он умер, ну, вот тогда, говорит сэнсэй Иноуэ, я встретился со смертью в первый раз, но чтобы понять, что это значит, ему все еще пришлось ждать некоторое время, но затем пришло время, и он все понял, и с тех пор он знает, что завтра не наступит; Я никогда об этом не думаю — он еще больше понижает голос и с каждым словом, которое он произносит, улыбается, как это у него обычно бывает, затем его лицо снова становится непроницаемым — никогда, говорит он, потому что я думаю только о сегодняшнем дне, для меня нет завтрашнего дня, для меня нет будущего, потому что каждый день — последний день, и каждый день полон и завершен, и я могу умереть в любой день, я готов к этому, и тогда всему придет конец, и под этим он подразумевает, что — он поднимает взгляд на гостя, сидящего напротив него в другом конце комнаты, — одно целое придет к концу, и вдали начнется другое, я жду смерти, говорит он с неизменной улыбкой, я жду, говорит он, и смерть всегда близка мне, и я ничего не потеряю, если умру, потому что для меня все означает только настоящее, этот день, этот час, это мгновение — это мгновение, в которое я умираю.

Что он родился, говорит, он точно помнит, он помнит, что он родился, они жили на первом этаже, и он видит себя, свое тело, там, далеко внизу, но он видит и свою душу — как выглядела его душа? — ну, она была белая, и он не мог плакать, потому что пуповина обвивалась вокруг его шеи; и с этого все началось, вся его жизнь, и он должен был плакать, но не мог, не мог.

образно говоря, но из-за пуповины он бы закричал, но из его горла не вырвалось ни звука, все смотрели на него со страхом, его отца даже не было рядом, он все ясно помнит; комната, где он появился на свет, окна, татами, умывальники, все предметы в комнате и где они были поставлены, и он очень хорошо помнит чувство, что он родился, откуда он пришел, и он сразу понял, что теперь он шагнул в иную форму, в иное существование, здесь как-то все было труднее: главным образом, дышать, и не только из-за пуповины на шее, ведь кто-то ее тут же размотал, труднее всего было дышать, то, что ему приходилось делать вдохи или, вернее сказать, все было даже не труднее, но вообще, все как будто имело вес, все становилось явным вместе со своим весом, это было что-то новое, и непостижимое, и такое тяжелое, все замедлялось, и это все было еще кровавым и скользким, и все скользило и было в тени, как будто где-то светил свет, тень которого простиралась только сюда; но даже сегодня, когда он вызывает в памяти это воспоминание, он не знает, что отбрасывало эту тень, он вызывает её с особой частотой, даже не намереваясь этого делать, скорее она просто каким-то образом всплывает в его сознании, без какой-либо причины или прецедента; так оно, должно быть, и было, так он родился, отца не было рядом, его даже не было рядом, когда его вывели из комнаты, его не было дома, в это время он часто отсутствовал; семья занималась торговлей респираторами, и спрос был велик после войны, поэтому его отец не жил с семьёй, но никто не знал, где и с кем; он появлялся только раз в месяц, когда приносил домой грязное бельё, чтобы мать постирала, твой отец плохой человек, говорила ему мать, но он никогда, ни на одно мгновение не чувствовал, что, во всяком случае, его отец, если у него и были деньги, на самом деле не жил дома,

дело шло хорошо, так что прошел месяц, прежде чем отец взял его на руки, принес грязное белье, посмотрел на сына, и очень ясно было в нем, что отец как-то держал его на расстоянии от себя и так рассматривал его, но он не чувствовал, что его отец был плох: он был без всяких эмоций, самым объективным образом, какой только возможен, он определил, что это мой отец, тогда как отец, по всей вероятности, без всяких эмоций и самым объективным образом, сказал, это мой сын; это была его первая встреча с отцом, он вспоминает это как совершенно особенный момент, если задуматься, ту первую встречу, и вдобавок к ее особенностям, самое важное было то, что она была первой, потому что позже, после этого, в течение долгого времени, он видел своего отца очень редко, и отец почти никогда не забирал его, потому что он появлялся только раз в месяц, брал деньги и приносил белье, он ждал, пока его мать отдаст ему то, что он принес месяц назад — выстиранное и приготовленное — он даже почти не садился, или только на немного, и он всегда сразу уходил, поэтому можно сказать, что он вырос без отца, можно сказать, что его мать, брошенная, вырастила его, и они вдвоем жили; У него не было братьев и сестер, были только он и его мать, всего двое, его отец появлялся всего на несколько минут раз в месяц каждый месяц, так что он был один большую часть времени, на самом деле, он всегда был один, все время, это было его детство и юность, говорит он, и именно поэтому позже он решил, что если он станет взрослым, у него будет большая семья, и так оно и вышло, потому что вот, показывает он, сэнсэй Кимико, и Сумико-сан, и Юмито-сан, они его дочери, а самый младший, мой сын, вот там, говорит он, Томоаки, никто из них больше не ребенок, и у него также есть двое внуков: Мая-тян из семьи Кимоко и Ая-тян из семьи Сумико, у него есть жена, Рибу-сан, а рядом с ней Амору-сан, но это не

только люди вокруг него, но и бесчисленное множество других, ученики в Киото, ученики в Токио, в Фудзияме и в Араяме, всего по меньшей мере восемьдесят человек, что, конечно, ничего не меняет в его одиночестве, потому что каждый — душа, каждый; члены семьи и ученики, к которым он обращается, уважительно кивают, которые — вот пауза в репетиции Сэйобо длиннее обычного, они видят, что сэнсэй на этот раз начинает говорить более продолжительно, он обращается к гостю, и, ну, в этот момент, как будто по знаку, они рассаживаются вокруг своего отца, деда и учителя, потому что сэнсэй Кимоко здесь, и Сумико-сан, и Юмито-сан, и Томоаки-сан, и Мая-тян, и Ая-тян здесь, и там тоже —

всегда немного отстраненный от остальных — таинственный молчаливый Амору-сан, и, конечно же, самые верные ученики сэнсэя, Чивако-сан, Нозуму-сан и Химуко-сан, и Анте-сан и Харагу-сан, и Гому-Гому и Раун, здесь, в Махорове, как мастер называет свою репетиционную площадку недалеко от святилища Камигамо, в северо-западном углу Киото, все здесь, и они слушают своего отца, своего деда и своего учителя с величайшим любопытством, хотя совершенно очевидно, что они уже слышали это довольно много раз и знают все истории учителя, поэтому они знают и те, в которых он говорит о себе, но, возможно, именно это их так впечатляет, учитель всегда рассказывает им одними и теми же, совершенно одними и теми же словами, он никогда не путает слова, никогда не путает порядок событий в историях, и он всегда начинает со слов: «Я помню, что я родился, мы жили на первом этаже, и я вижу себя, свое тело, там, далеко внизу, но я вижу также и свою собственную душу — никогда ни одного изменения, и это передается: члены семьи и сами ученики стараются точно следовать словам мастера, когда они начинают говорить о нем с кем-то с энтузиазмом, таким образом, рассказ мастера передается, совсем как сказка, хотя с той разницей,

что в этой истории ни одно слово не может быть изменено, ни одно выражение, никто не может ничего добавить к ней, и никто не может ничего отнять, он родился 22 декабря 1947 года в Киото, говорит он, семейный дом все еще там, и даже сегодня он является его собственностью, однако улица не имеет названия, это совершенно узкий, крошечный переулок, и он всегда был таким, он находится недалеко от перекрестка Нанна-дзё и Хорикава-дори, напротив огромного храма Ниси-Хонган-дзи, вы должны представить себе переулок, идущий параллельно Нанна-дзё, всего несколько домов на нем и среди них, там посередине, был наш, говорит он, где нижний этаж всегда использовался для деловых целей — для торговли респираторами и масками — даже сегодня это так, мы жили на верхнем этаже, моя мать и я, потому что нас было только двое в доме, мой отец, пока бизнес еще работал, появлялся раз в месяц, на очень короткое время, чтобы оставить грязную одежду и взять чистую, моя мама всегда работала, у нее почти не было времени побыть со мной, так что я был один так много, так много, так что мое одиночество было поистине глубоким, настолько глубоким, насколько это возможно для одиночества, говорит он, и примерно в этот момент, как будто по мановению волшебной палочки, члены семьи и студенты начинают, по обоюдному согласию — как будто с этого момента история их на самом деле не касается —