Воскресенья были словно чудовище, которое овладело человеком и не отпускало, только жуя и переваривая, кусая, разрывая, потому что воскресенье не хотело ни начинаться, ни продолжаться, ни кончаться, с ним всегда было так, он ненавидел воскресенья, очень, но гораздо больше, чем любой другой день недели; во всех остальных днях недели было что-то, что немного смягчало давление, пусть даже на несколько минут, от того, как все это невыносимо, но воскресенье никогда не позволяло этому давлению ослабнуть, то же самое было и здесь; напрасно он приехал сюда, в эту страну Испанию, напрасно эта Барселона отличалась от того Будапешта, напрасно все здесь было иным, потому что на самом деле ничто не отличалось, здесь воскресенье опустилось на его душу с точно такой же ужасной силой; оно

просто не хотело начинаться, не хотело продолжаться, не хотело заканчиваться; он сидел в Centro de Atención Integral, в приюте для бездомных городского социального учреждения на Авенида Меридиана д. 197, куда он случайно наткнулся еще в самом начале, когда, временно отчаявшись найти здесь работу, он отправился на так называемую Диагональ и все шел и шел, он понятия не имел, сколько времени, но по крайней мере час, потому что он хотел вывести из себя это временное отчаяние, и в какой-то момент он как раз оказался перед зданием на Авенида Меридиана, он увидел, что внутрь заходят фигуры, похожие на него самого, ну, и он тоже вошел; никто не задавал ему никаких вопросов, он даже ничего не говорил, ему указывали на кровать среди множества других кроватей, и с тех пор он ночевал здесь, и вот он сидит здесь, на краю кровати, и поскольку было воскресенье, ему приходилось проводить здесь весь день, потому что куда ему было идти в воскресенье, особенно после всего, что случилось с ним вчера между Пасео де Грасиа и Каррер Провенса; он мог остаться один, остаться на кровати, взять тарелку с едой, которую ему подали в полдень, и радоваться, что уже полдень, только он не мог вынести этой радости, он так нервничал, и главное, непонимание того, почему он так нервничает, заставляло его нервничать еще сильнее, ноги его беспрестанно двигались; он вскочил, он не мог выносить тишины, его не интересовали другие, все были заняты собой, в основном они лежали на своих кроватях и спали, или делали вид, что спят, и он старался думать об адской вони, которая висела в воздухе, чтобы ему не приходилось думать о том, что время не идет; довольно высоко, на стене напротив него, были прикреплены большие часы, и он был бы очень рад разбить их чем-нибудь и разбить на мелкие кусочки, вплоть до самого маленького винтика, но они висели очень высоко, и ему не хотелось никакого шума; но он больше не мог этого выносить, поэтому, ну, он попытался сосредоточиться

на вонью, и не обращать внимания на время, которое, как он вдруг понял, не шло — ноги, однако, к сожалению, продолжали двигаться взад и вперед, как катушка — было все еще двадцать минут первого, боже мой, что он собирался здесь делать, он не мог выйти на улицу в ближайший район, кто-то объяснил ему это в самом начале, жестами, что если он выйдет, вокруг будет Ла Мина, какой-то сущий ад, где они его убьют, так что не ходи туда, Ла Мина, они повторили это несколько раз, си, сказал он в ответ и не вышел в ближайший район, он пользовался только ужасно длинной улицей под названием Диагональ, и только она, она всегда приводила его в центр города, но он слишком устал, настолько устал, что даже подумать не мог, что если бы он мог снова туда пойти, день прошел бы быстрее, одна лишь мысль о Диагонали вызывала у него тошноту, он столько раз ходил по ней вверх и вниз, она была такой, такой длинной, что он тоже, как и другие оставались на его кровати; там был телевизор, опять же торчащий где-то высоко на стене, но он не работал, ничего другого не оставалось, как ждать, пока время пройдет по циферблату, некоторое время он наблюдал за стрелками часов, затем повернулся на левый бок и закрыл глаза, и попытался немного заснуть, но не смог, потому что, когда он закрыл глаза, появились три огромных ангела, он не хотел их видеть, никогда больше, хотя, к его несчастью, они продолжали возвращаться, либо потому, что - как только что - он закрыл глаза, либо потому, что - как сейчас - он их открыл; и вот он встал с кровати, которая сама по себе была особенно ужасной кроватью, проваливающейся посередине, с какой-то жесткой проволочной сеткой, или что там было внизу, которая давила ему на спину или бок, так что даже ночью ему приходилось снова и снова вставать, чтобы попытаться что-то с этим сделать, но тщетно, потому что когда он бил по матрасу, это только на мгновение облегчало ситуацию, все тут же снова прогибалось под тяжестью его тела, и было то

жесткая железная решетка, или что это было; теперь, когда он встал и оглянулся на нее, все это снова погрузилось в середину; он оглянулся и вышел туда, где можно было курить сигарету, потому что внутри это было запрещено, хотя сам он не курил, но, подумал он, по крайней мере там это где-то в другом месте, чем там, где он был раньше, только даже это ничего не решало, потому что отсюда он видел часы внутри, странным образом эти часы можно было видеть отовсюду, не было никакого спасения, их нужно было видеть, видеть всегда и всем, для кого это место было временным убежищем, видеть, что время идет, что оно действительно идет, оно шло очень медленно; Одно было несомненно: кто бы ни появился здесь, он должен был быть постоянно озабочен временем, а особенно сейчас, в воскресенье, с горечью подумал он и вернулся в свою постель, и снова лег на продавленный матрас, и наблюдал за стариком, лежащим рядом с ним, который что-то вытаскивал из-под матраса, он вытащил оттуда что-то завернутое в газеты и медленно развернул это, и когда он вынул из упаковки нож с длинным лезвием, он поднял глаза и заметил, что кто-то наблюдает за ним, а именно, что за ним наблюдают с соседней кровати; тогда он поднял его, и в нем была какая-то гордость, когда он показал его ему, во всяком случае он сказал cuchillo, и жестом руки показал, что он имеет в виду нож, затем, когда он увидел, что другой даже глазом не моргнул, он снова показал ему его и сказал в качестве объяснения, cuchillo jamonero, но ничего; он не понял, он позволил старику все это упаковать с оскорбленным выражением лица, но затем внезапно сел на кровати, повернулся к старику и сделал знак головой и руками, чтобы он повторил слово, пожалуйста, эти два слова, cuchillo, cuchillo jamonero - он заставил старика повторять их снова и снова, пока тот не выучил их, затем он дал ему знак, что был бы рад, если бы старик еще раз показал ему нож; старик обрадовался

встал, снова вынул свёрток, развернул его и, очевидно, всё повторял, какой он красивый, потому что у него почему-то было такое выражение лица; он тем временем взял его в руки, повертел, а затем вернул и попытался объяснить старику, что теперь ему хотелось бы узнать, где он его купил, но старик неправильно понял вопрос и яростно запротестовал, быстро завернул его и засунул под матрас, давая понять, что нет, он не продаётся, и тут старик ничего не мог поделать, кроме как попытаться без слов сказать, что он просто хочет узнать, откуда он его взял, старик посмотрел на него, пытаясь понять, какого чёрта этому нужно, ведь он даже разговаривать не умел, как вдруг его лицо просияло, и он спросил: «Ферретерия?» Конечно, он понятия не имел, что это за ферретерия, но ответил: «Си», и тут старик достал клочок бумаги и что-то написал на нём карандашом, и вот что было на бумаге:

Улица Рафаэля Казановаса, 1

он посмотрел на неуклюжие буквы, затем движением головы поблагодарил его и показал, что хотел бы взять листок, и старик кивнул в знак одобрения и даже хотел протянуть руку, чтобы помочь ему засунуть листок в верхний карман рубашки, но уже само прикосновение к нему было для него слишком, дотронуться до него было невозможно, он никогда не мог этого вынести, всю свою жизнь он боялся, чтобы кто-то его коснулся, даже сейчас никто не мог его коснуться, особенно этот старик с его гнилой грязной рукой; он быстро отстранился от него, просто чтобы убедиться, что тот не подумает так увлечься, он повернулся к нему спиной и лежал так несколько минут, пока не убедился, что сосед понял, что тот больше не хочет с ним разговаривать, вообще ничего, что касается его, он закончил свою дружескую часть, он лежал неподвижно, снова закрыл глаза, и снова ангелы явились к нему наверху,

потом он открыл глаза, встал, пошёл в курилку, постоял там немного, потом зашёл в туалет, просидел там довольно долго; это было одно место, где ему было хорошо, как и во всех остальных, потому что здесь можно было закрыть дверь на защёлку, человек мог быть один, он мог быть один, никто его не видел, он никого не видел, но потом ему стало просто скучно, потому что просто сидеть и сидеть здесь над всем этим дерьмом — потому что, как оказалось, туалет в единственной свободной кабинке, которую он нашёл, был полон дерьма —

Почему он не опускался? Он даже несколько раз дергал за шнур, но безрезультатно. Прежде чем сесть, он через некоторое время просто заболел и ему стало скучно. Он вернулся в большую комнату, лег и некоторое время смотрел на мертвый глаз телевизора наверху, затем на секундную стрелку часов, затем на телевизор.

снова, затем снова на часы, так что день в конце концов прошел таким образом; он не мог контролировать свои ноги, его мышцы были совершенно истощены, потому что обе его ноги постоянно двигались — особенно левая, она отбивала крошечными шажками воздух, если он ложился — или если он шел по полу или по тротуару, или если он стоял; он смертельно устал к вечеру и думал, что наконец-то сможет спать безмятежно, но, конечно, как и прежде, даже теперь ему не давали ничего, кроме получаса изредка, так как остальные храпели, прочищали горло и издавали хриплые звуки, постоянно заставляя его просыпаться от испуга, вдобавок ко всему еще и ангелы прибывали, а однажды вечером налетел рой комаров: если он натягивал одеяло на голову, чтобы отогнать их, ему становилось слишком жарко, тогда, ну, ему приходилось вставать в большом полутемном зале и плестись в туалет, чтобы помочиться, затем снова плестись обратно, и все начиналось сначала, полчаса сна, потом ангелы, рой комаров и храп, таким образом, наконец, настал час, когда он увидел первые признаки рассвета, так что к тому времени, как рассвело, он уже умылся, в основном привел в порядок свою одежду и обувь и был снаружи

уже здание, он не стал дожидаться утреннего чая, он был слишком измотан для этого, и он больше не мог; он пошел по улице, но не в сторону Диагонали, а в противоположном направлении, именно так, задом наперед, чтобы найти кого-нибудь, кто мог бы указать ему дорогу, и сначала он никого не мог найти, улицы здесь были очень пустынны, но затем кто-то шел с противоположной стороны, он сначала показал газету им, затем многим другим людям, пока не добрался до улицы Рафаэля Казановаса, тогда было еще слишком рано, все было закрыто, он довольно уверенно угадал, какое именно здание он ищет, на нем была вывеска Servicio Estación; Вот оно, подумал он, это может быть оно, и он начал ходить взад и вперед перед магазином, пока не подошел человек, не поднял раздвижные ворота у входа и не открыл магазин; он был угрюм и помят, и тот смотрел на него с недоверием, более того, когда через некоторое время тот вошел в магазин следом за ним, тот посмотрел на него с таким выражением, которое, казалось, говорило, что будет лучше, если он просто уйдет отсюда, но он не ушел, он остался и подошел к нему, вынул пятьдесят евро — на самом деле, он потратил четыре вчера вечером на сэндвич и что-то в выпивке, он показал деньги сейчас, затем смяли их в руке, и этой рукой он навалился на прилавок, надавив на него всем своим весом, наконец слегка наклонившись вперед, к продавцу, и тихим голосом сказал только одно: cuchillo, понимаешь? cuchillo jamonero, и он добавил в последний раз, чтобы не осталось никаких сомнений относительно того, чего он хочет: нож, старина, очень острый нож — вот что мне нужно.

OceanofPDF.com

34

ЖИЗНЬ И РАБОТА

МАСТЕРА ИНОУЭ КАЗУЮКИ

Я снял свою корону, и в земном облике, но не скрывая своего лица, я спустился к ним, чтобы найти Принца Чу, Короля Му. Я должен был покинуть бескрайние равнины Неба, Лучезарную Империю Света, я должен был прийти из того мира, где сама форма великолепна; изливаясь, она набухает, и таким образом все наполняется небытием, я должен был спуститься еще раз и снова, ибо я должен был вырваться из чистоты Небес и шагнуть в мгновение; ибо ничто никогда не длится дольше, или даже не длится так долго, как это, и таким образом мое погружение вниз, не длящееся дольше одного мгновения, если, однако, так много всего может вместиться в одно единственное мгновение; но тропа, как они говорят, тропа, как ее называют на этом грубом языке, внезапная вспышка света в том направлении, откуда я пришел до сих пор, спуск внизу и великолепие, с которым я также совершил свое спуск, все это уместилось в тот момент, потому что все уместилось в нем: первые шаги в человеческом облике на этой земле, куда мой проводник, мой единственный немой сопровождающий повел меня, быстро и незаметно, чтобы я мог вступить на тропу, и, отправившись по ней человеческими шагами, я мог затем продолжить свой путь среди тревожного хаоса деревень и городов, стран и океанов, долин и вершин, тропа уместилась в одно единственное мгновение, тропа, которая вела именно туда, в театральный коридор, ибо на этот раз встреча была назначена в Канзе Кайкан; занавески — агэмаку — раздвинулись передо мной, чтобы там, в форме маэ-ситэ, для меня открылось хасигакари; Я слышал их издалека, я слышал барабаны музыкантов хаяси, зовущих меня, и тот голос, понятный только через боль, но кан, и только это, невредимые голоса волков хаяси, коснулись моих ушей; затем я продолжил в своем земном облике, в благородном

сияние кимоно караори, сквозь знакомое пространство Канзе, мои ноги едва касались гладкой поверхности половиц хиноки; когда я двигался к сцене, была тишина, была непостижимая тишина вокруг меня, тишина на сцене, ибо внутри меня была лишь тишина голосов хаяси, и это направило меня ко дворцу, и я шагнул, и я прервал песнопение, которое раздавалось там, там тоже стало тихо, уже когда я шагнул — хотя они не могли знать, кто прибыл