даже после великого крушения Запада, где царила жизнь, подчиненная одновременно и желанию помпы, и чувственному голоду, и, кроме того, с равным правом, жизнь, подчиненная богословски обусловленной вере; и где существенная, сокрушительная атака на всю православную общину после Седьмого Вселенского Собора больше не угрожала этому основополагающему догмату веры, что, конечно, не означало в то же время, что вопрос был решен, вопрос не был решен; каждое решение, касающееся Господа, а также отношения между Ним и воплощением во Христе и, соответственно, между Ним и Святым Духом, оставалось в непроницаемой темноте или, если смотреть с точки зрения позднейших еретиков-материалистов, на территории довольно неопровержимой логической неудачи, где помогало только почтение к авторитету и самой вере, то есть, как для самых глубоких святых Церкви, от святого Иоанна Златоуста до святого

Сергия Радонежского, вопрос о природе Троицы никогда не был проблемным, он был и оставался проблемой только для других, то есть для мира, для всех тех, кто не был способен – поскольку не был способен на то, чем были святые – увидеть воплощение Творца, увидеть тайну Троицы, не вопрошать, а переживать, переживать самому и ощущать необычайную сосредоточенность тварного и нетварного мира, Божественную мастерскую и главенство – ошеломляющее, чудесное, невыразимое словами.

— силы творения; предоставив право выносить решения им, через них, через их святые существа, Церкви, то есть Священному Синоду, относительно того, в чем заключается догмат веры, который не может более подвергаться сомнению относительно телесного проявления, относительно тайны Троицы и ее изображения, поскольку ее можно изобразить, они пришли к заключению после некоторого спора — спора, который не избежал разрушительного решения, — да, они

пришел к выводу, что это может быть изображено, да, Христос Сын, Воплощение Господа, это может быть представлено — как это задумал порядок Вселенского Стостатейного Собора, — если Авраам видел их под дубом в Мамре, что он действительно видел, тогда они могут быть изображены, а именно, если Авраам видел Его в изображении трех ангелов, как это повторялось тысячами и десятками тысяч, от Афин до монастыря Святой Троицы в Радонеже, тогда ничего нельзя сказать против идеи святого иконописца, изображающего Троицу, строго на основании предписания Собора; и в практическом смысле, на основании описаний монахов Подлини, по их словам, только Авраам, древнейший из древних, некогда, под Елонеей Мамре, то есть под дубом Мамре, увидел трех крылатых юношей, посадил их за стол и пировал ими; Обсуждалось будущее Сарры, затем после столь же интересного диалога между Авраамом и Господом во время Его знаменитого явления в качестве Трех Ангелов на тему Содома и Гоморры, в конце его было краткое обещание, что именно если Он, Господь, найдет там десять невинных людей, чистых душой, то Он явит милосердие Содому и Гоморре, хотя, поскольку позже Он действительно уничтожит Содом и Гоморру, можно сделать вывод, что Господь не нашел даже десяти невинных людей, чистых душой в этом Содоме и Гоморре, но довольно об этом, давайте вернемся к тому моменту, когда после этого памятного диалога каждый занялся своими делами, Господь в той или иной форме —

В соответствующих традициях возникают противоречия относительно того, что это была за форма — Он направился к Содому и Гоморре; Авраам мог долго размышлять о том, что он видел и кого он видел, и что было сказано ему под дубом, ну а затем, после всего этого, из этой знаменитой встречи Нашего Отца с Авраамом, из священного Устава этой встречи, сохраненного именно в Моисее 1:18, предписание Синода было установлено как таковое, после хорошего

несколько сотен вариаций — вследствие чего божественная благодать сошла на Андрея Рублева, и его кроткую руку и его смиренную душу, посредством его непрестанной молитвы и от вдохновляющей силы Самого Неназываемого по поручению игумена Никона Радонежского, в память преподобного Сергия, она носила название «Святая Троица» и возникла, и была сохранена, необычайная весть о которой, подобно некой буре красоты, пронеслась по всей России, так что воображение Дионисия вспыхнуло пламенем поколение спустя, когда копия рублевского совершенства была заказана для церкви, ныне неизвестной нам, и Дионисий принялся за работу, он и никто другой, потому что, хотя нельзя достоверно утверждать, что автором данной копии мог быть только Дионисий, в то же время мысль, что это мог быть кто-либо другой: скажем, один из его последователей или кто-либо из артели Дионисия, немыслима — она неподлинна и невозможна — для этой картины, которая оказавшаяся позднее в Третьяковской галерее столь же неизвестным путем и благодаря содействию передвижной выставки прибывшая в Мартиньи, Канны, а затем, примерно пятьсот лет спустя, в Барселоне, была по своей сути настолько совершенной копией совершенного оригинала, что ни один живописец менее талантливый, чем Дионисий, не мог бы быть на это способен ни в ту эпоху, ни в какую-либо другую; после Рублева такой великолепный художник, как Дионисий, просто долго не появлялся, так что это был только он, и только он один, с тем не менее чрезвычайной помощью, а именно, что условием выполнения заказа было не что иное, как получение Дионисием уверения в том, что он может осмотреть оригинал Рублева, не будучи потревоженным, так что Дионисию, должно быть, пришлось провести очень много времени в церкви Троицы — в монастыре преподобного Сергия в Радонеже, — ибо ему потребовалось бы очень много времени, чтобы приблизиться к духу этого шедевра, духу Рублева, и приблизиться к присутствию того, что икона Троицы на иконостасе, находящемся в

Первое пространство справа от Царских врат, раскрывает, поскольку необходимо было не только с точностью до волоса измерить очертания фигур и всех предметов, изображенных на иконе, не только изучить формы, рисунок, расположение и понять цвета и пропорции, но и суметь отдаться делу, ибо он должен был сознавать, созерцая икону, опасности, связанные с этим делом: если бы прошёл слух о ком-либо, даже о самом Дионисии — этом прославленном иконописце XV века, — что он недостоин составления списка с радонежского оригинала, ибо Дионисий, конечно, лучше всех знал, что если душа не почувствует того, что в то время почувствовал Рублёв, то сам он непременно попадёт в ад, и список канет в Лету, потому что это будет всего лишь ложь, обман, мистификация, всего лишь бесполезная и никчёмная дрянь, которая тогда напрасно будет помещена она в царском ряду церковного иконостаса, напрасно ее будут там ставить и ей будут поклоняться, она никому не поможет и только введет в бредовое заблуждение, что их куда-то ведут.

Он сам отправился за липой и, по правде говоря, очень хотел бы выполнить весь заказ один, но остальные в артели, в том числе и его сын Феодосий, были убеждены, что мастер не желает работать один, ведь они, конечно, могли бы, как делали это уже много лет, помочь ему в том или ином; наконец, — это уже было несколько типично для эпохи в целом, и многие подобные дела заключались подобным образом из любви к комфорту, — это было разрешено, и поэтому ему позволили выбрать себе липовое дерево, наиболее подходящее к первоначальному Рублеву; но уже не позволили ему растратить свой священный дар на завершение строгания, соединения и склеивания иконной доски или на формирование двух спонков, то есть двух перекладин.

изготовленный из бука, чья функция заключалась в скреплении доски, а также выдалбливание пространства для двух спонок, так называемых «спонки врезные встречные»,

ему не дали закончить эту работу одному; поэтому сначала пришел тот, кто пилил, строгал, выдалбливал, прилаживал, клеил и собирал иконную доску и натягивал стяжные брусья, затем пришел тот, кто закончил работу над спонками, затем было создано полие, чтобы обозначить границу, образованную лузгой, то есть скошенной внутрь каймой,

и ковчег — сделанный тем, кто был в этом деле лучше всех —

следовал направлению уже нарисованной лузги, углубляя живописную поверхность, как бы обрамляя ее; ибо, как и в случае со всеми другими иконами, самым первым делом нужно было позаботиться о том, чтобы полие, лузга и ковчег были в полном порядке, причем в данном случае требовалось также, чтобы все три части ничуть не отличались от оригинала, то есть полие должно было быть на том же месте и той же величины, лузга должна была быть скошена таким же образом и под тем же углом, и, наконец, ковчег должен был быть таким глубоким и прямым, как это предписывают описания оригинала в Радонеже, чтобы после этого грувмастер артели мог приняться за работу и с помощниками подготовить холст, который должен был быть наклеен на живописную поверхность; левкас — то есть разбавленная клеевая жидкость —

смешанная с меловой пылью, наносилась в данном случае ровно в восемь слоев на иконную доску, и когда наконец последний слой левкаса высох и стал настолько гладким и чистым, насколько это было возможно, тогда приходил знаменщик, мастер композиции, который был одним из важнейших лиц в артели, и особенно здесь, в артели такого известного живописца, ибо он, например, мог теперь на поверхности совершенно высохшего левкаса набросать, следуя контурам радонежского рисунка, исходившего от руки Мастера,

с непогрешимой уверенностью и верностью три ангела, бесконечно кроткие, с огромными крыльями, собрались вокруг стола; а за ними — очертания церкви, дерева и скалы, стола с чашей и блюда, наполненного телятиной; вся артель стояла за его спиной, затаив дыхание, так как его инструмент, графия, ни разу не дрогнул в его руке; все это, конечно, от сборки иконных досок до работы знаменщика шло само собой таким образом, что не только помощники и мастер артели наблюдали друг за другом, но и сам мастер при каждой отдельной фазе работы стоял за спинами работающих, и так оставалось и в следующих фазах до самого конца, ибо это была не просто старая работа; Мастер наблюдал сзади, чтобы убедиться, что краски, то есть лазурит, киноварь, и ржавчина, и малахит, и белила, и даже взбитые яичные желтки, точно соответствуют тому, что было высечено в его памяти, когда он стоял, погруженный навеки перед радонежским оригиналом; он стоял там сзади и молился, между тем как первыми личник и доличник принялись за работу, расписывая то, что им было поручено; личник, в данном случае, в виде исключения, только руки и ноги вместо лица, доличник же хитоны и одежды

— и неважно, Мастер руководил каждым движением, фактически направляя руку личника и доличника, так что можно было с уверенностью утверждать, что сам Мастер сделал все от начала до конца, ибо было очевидно, что его помощники в артели были послушны его воле — именно, по молитвам Мастера, воле Высшей, — пока знаменитая копия не достигла той фазы, где не было больше посреднической помощи, где Мастер не мог поручить дело другому, где ему самому приходилось брать кисть, окунать ее в миску с краской и писать лица, рты, носы и глаза и, хотя по привычному

порядок вещей, как последний большой этап росписи, в этот момент соответствующий мастер должен был бы следующим, написав контуры, он этого не сделал, так как Мастер настоял, что он сам наложит контуры ассисти и движков, но в этот момент он молился гораздо интенсивнее, он читал Иисусову молитву, ибо, возможно, он думал, что и в этом он должен довериться традиции, и нужно верить, что Андрей, всегда, но особенно во время работы, читал про себя эту Иисусову молитву, он вряд ли мог поступить иначе, работая, более того, он даже не переставал молиться, не отрывая глаз от иконы ни на секунду, когда отходил в сторону, чтобы помощники нанесли олифу, прозрачный защитный слой, который с этого момента должен был защищать все, что возникло до сих пор, ибо оно возникло, говорили люди в артели Мастера радостно, их глаза сверкали, список иконы Рублева готов, вот перед нами снова Святая Троица, и кто бы ни был в состоянии пришедшие из соседнего монастыря, они смотрели на икону и не верили своим глазам, потому что видели перед собой то же самое, не копию и не икону, а Святую Троицу в ее собственной сияющей красоте, — Мастер только тогда отошел от мастерской артели, когда наносился последний слой олифы, и стоял перед готовой иконой, долго разглядывая ее, а потом вдруг повернулся на каблуках, и никто в последующее время его даже не видел, даже ни разу не взглянул на икону; Однако он должен был быть там, когда покровитель помещал ее в своей собственной церкви, должен был быть там, когда епископы освящали ее, должен был стоять там и слушать, как епископы, после вступительной молитвы освящения иконы и шестьдесят шестого псалма, пели: «Господи, Боже наш, славимый и превозносимый во Святой Троице Твоей, услыши молитву нашу и пошли на нас благословение Твое, и да будет икона благословлена и освящена святой водой, чтобы поклониться Тебе и принести спасение бедным Твоим людям», — он услышал это, он

смотрел, как епископы освящают икону, он слушал и наблюдал за всем этим, и он крестился и говорил Аминь, затем сразу же после этого: Господи помилуй, и Господи помилуй, и Господи, Господи, Господи помилуй, но он был смущен и не отвечал, когда позже люди приходили к нему, чтобы выразить свое признание и удивление, он молчал в тот день и молчал неделями подряд, и каждый день ходил на исповедь, в конце концов полностью отстранившись от жизни, и с этого момента всякий, кто, из любопытства или по незнанию, осмеливался говорить в его присутствии о том, как великолепно он написал Святую Троицу Рублева, либо рисковал получить от Дионисия непонимающий, вопросительный взгляд, как человек, который не понимает, о чем идет речь, или — и это было главным образом до его смерти, в то время, когда он писал Благовещенскую в Москве — прославленный иконописец его века внезапно бледнел, его лицо искажалось, и с яростными глазами он кричал во все легкие на своего, естественно, охваченного ужасом собеседника — за исключением тех случаев, когда спрашивал его сын, потому что до самого последнего момента он всегда прощал его за все.