пылесосы, и в котором уровень древесной стружки становится все выше и выше; это для того, чтобы в разгар работы он мог как-то поддерживать некоторую чистоту, он удаляет более крупные куски пилой, затем большой стамеской и колотушкой, но это происходит только в первые несколько дней; позже, начиная с третьего или четвертого дня, он, естественно, использует все более мелкие стамески, различающиеся по степени остроты, и он больше не ударяет по стамеске молотком, а держит ее в руках, и таким образом, крепко держа кусок дерева в левой руке, он врезается в мягкий материал, используя правой рукой мелкие, точные, уверенные и быстрые движения, но всегда таким образом, чтобы он одновременно держал точный необходимый шаблон — взятый у бесчисленных других —

вплоть до обрабатываемой поверхности; он заранее изготавливает огромное количество трафаретов с так называемого оригинала, который обычно предоставляется ему владельцем на короткий срок, то есть максимум на два-три дня —

затем он снимает, скажем так, размеры, вырезая огромное количество листов картона на основе этого оригинала, так что есть характеристики, точные до толщины волоска, для лба, бровей, глаз, носа, щек, подбородка и каждой другой отдельной детали лица, горизонтально и вертикально, по диагонали, а также по отношению ко всем остальным частям, одним словом, со всех возможных измерений, со всех важных углов зрения, это трафареты, только трафареты, так что в течение первых двух недель только контуры трафаретов — взятые и срисованные с оригинала, затем вырезанные из картона — помогают резцу в его руке, так что их значение, соответственно, огромно, и вот почему, если бы кто-то мог смотреть на него издалека, что, конечно, было бы невозможно, поскольку нет никакой возможности, чтобы это когда-либо произошло, тогда кто-то увидел бы что-то похожее на человека, такого как Ито Рёсукэ из школы Кандзэ, мастер Но изготовитель масок, который только что что-то высекает и уже пробует нужный трафарет, чтобы проверить, всё ли идёт в правильном направлении

— был ли этот последний штрих в трафарете правильным, сколько еще недостает для завершения этой и именно этой пропорции — пропорции к целому! — чтобы впоследствии увидеть, сколько еще нужно вырезать, чтобы выражение затем безупречно проявилось в маске Но, сделанной из блока кипариса хиноки, первоначальное выражение, которое можно увидеть на маске хання на театральных сценах школы Канзе в Киото или Осаке, — вот что он имеет в виду; он пилит, строгает, чистит, потом просто строгает и сдувает стружку с мягкого хиноки, а если он делает это для Канзе, то, в конечном счёте, — а для заказа их обычно нет, — всё начинается с того, что он видит пьесу Но и видит в Но, например, как в этом случае, — Аой-но-Уэ, и в ней он видит маску хання на главном герое, известную как ситэ, затем он представляет себе другую маску, нежели ту, которую видел, и из этого возникает чувство, что он видел маску Но, но он не хочет такую, но ему просто пришла в голову другая такого рода, ну, тогда он хочет вырезать её сам, но для этого, естественно, ему нужна маска, которая будет максимально близка к тому, что он хочет, и, естественно, ему нужна маска хання от его мастера, знаменитого Хори Ясуэмона, поэтому ему нужна одна, чтобы подготовить трафареты, и другая, чтобы использовать её в качестве модели; он едва начал, вот уже третий или четвертый день, как кусок слова, над которым он работает, приближается к воображаемому конечному результату, он, по сути, все меньше и меньше может сказать, что произойдет в данный день, с точки зрения огрубленного взгляда на вещи, его жизнь наполнена последовательными незаметными изменениями, и все время с каждым крошечным, точным, определенным и быстрым вырезанием он приближается все ближе и ближе к маске, которую он ощутил, просто до этого момента еще нужно очень много дней и очень много часов, столько ранних утр, полудней и вечеров, примерно на полтора месяца, может быть, целых два; он может быть неуверенным, и с отшлифованными деталями вместе с большим трудом; или — как это делает

время от времени происходят ошибки — он может сделать ошибку, и его приходится исправлять, это потеря времени, хотя он работает быстро, так как в основном он работает при естественном освещении, он долбит, он поднимает его, он сдувает стружку, он проверяет трафарет и он снова долбит, тишина велика, внутри дома она полная, и снаружи только очень редко проникают звуки, так что первым нарушает тишину он, и чаще всего, среди своих быстрых движений, время от времени кладя стамеску на пол ящика, или немного дальше, но все еще рядом с собой, он кладет ее снаружи рабочего ящика, на татами; он кладет ее или, скорее, в порыве движения бросает ее, роняет долото, чтобы обменять его на другое, или, отведя его от себя, смотрит на маску издали, и в такие моменты случается, что брошенное им долото издает громкий стук, ударяясь о другие, но обычно слышно только дыхание, глухой стук, когда он иногда меняет положение тела в ящике и вздыхает, других звуков не слышно, в основном он работает в полной тишине, с раннего утра до раннего вечера, то есть, точнее, сначала с раннего утра до полудня, когда он делает короткий перерыв на так называемый обеденный перерыв — он не может превышать получаса, хотя в отличие от завтрака он садится в обеденное время либо внутри, на кухне, либо, если погода хорошая, за маленький столик, поставленный в тенистом саду; он ест в основном только овощи, мясо почти никогда, разве что рыбу, но в основном овощи и еще больше овощей, он начинает с некоторых овощей курама, нарезанных тонкими полосками и маринованных в кислом рассоле, затем следует суп мисо, затем его любимый рис гемма, три или четыре жареных половинки авокадо, жареные грибы, жареный тофу, вареный бамбук, или он делает удон или соба, возможно, с юбэ, то есть кожицей тофу, соевыми ростками или гроздьями бобов эдамаме, наконец, может быть немного натто — ферментированных соевых бобов — затем немного кислой сливы, а именно умебоси, которую он особенно

нравится; все время только минеральная вода и минеральная вода, и все это, конечно, в течение всего лишь одного получаса, потому что ему надо работать, ему надо возвращаться в студию, потому что за это время, пока он ел, он даже толком не оторвался от той фазы работы или той проблемы, которую нужно было решить, от которой он только немного отстранился во время обеда, так что уже там, на втором этаже, он спускается в рабочий ящик, он берет и держит на расстоянии маску, которую он готовит, и он смотрит, медленно поворачивая ее в руках, он смотрит, наконец, с мрачным лицом; он начинает снова, он берет резец, он сдувает стружку, он поднимает маску, смотрит на нее, затем он берет ее и снова высекает в ней, он подносит к ней трафарет, и он высекает, и он дует, и он смотрит, затем он снова высекает в ней, он подносит к ней трафарет, и он высекает, и он дует, и он смотрит, и в то же время он как бы ни о чем не думает, особенно о том, готовит ли он сейчас прекрасную маску хання или просто удовлетворительную, внутри него нет стремления к изысканному; если когда-либо и было, учил его мастер в юности — или, скорее, исполняя пророчество своего учителя, его собственный опыт научил его, что если в нем есть желание создать изысканную маску, то он неизбежно и безусловно создаст самую уродливую маску, какую только можно, это всегда, и это безусловно всегда так, поэтому уже давно этого желания в нем нет, точнее говоря, в нем вообще ничего нет, мысли не кружатся, голова пуста, как будто он был оглушён чем-то; только его рука знает, резец знает, почему это должно произойти; его голова стала пустой, но острым образом, однако, это остро, когда его руки держат маску в процессе подготовки, и он смотрит на нее, чтобы убедиться, что все идет в правильном направлении, только тогда его голова ясна, но только пока он все еще смотрит на маску в процессе подготовки; затем он позволяет ей упасть обратно на колени, и

рука его, держащая резец, снова принимается за дело, затем голова его снова не ясна, а совершенно и сразу пуста; различные мысли, гасящие друг друга, не крутятся и не кружатся, не вертятся, не ерзают туда-сюда, только полная пустота в голове, полная пустота в доме, и даже думать особенно не о чем, ибо и в доме пустота, и вокруг пустота, и если бы кто-нибудь спросил его, как это обычно делают во всех случаях принятые на короткий срок ученики, спросив, например, как из этого куска хиноки получится маска, — она свободна, по его мнению, от всякого мистического вмешательства; то есть после ряда не особенно специальных скульптурных операций маска, по его мнению, будет завершена — маска Но, которая будет ужасать людей; иными словами, что делает нечто подобное завораживающим, что делает его не завораживающим, — каковы тонкие или не очень тонкие различия, которые решают этот вопрос, особенно для понимающего глаза, недвусмысленно и немедленно, — удалась ли здесь работа и великолепна ли маска, или же она просто неуклюжа, мучительно неумелая, позорная катастрофа и потому даже не заслуживает упоминания; наконец, чего хочет Но, что, кстати, представляет собой Аой-но-Уэ, и так далее, подобные вопросы, которые он задает себе в студии, за рабочим ящиком, явно беспокоят его, и не только потому, что его тревожит сам факт того, что кто-то задает ему какой-либо вопрос, но и потому, что в его совершенно пустой голове нет ничего, на что он мог бы, даже если бы и полагался, ответить; он не занимается такими вопросами, как что такое Но и что делает маску «завораживающей», он просто занят тем, чтобы сделать все, что в его силах, и с помощью молитв, которые он тайно читает в святилищах; он знает только движения, методы работы — долбление, резьба, полировка — то есть метод, весь практический порядок операций, но не так называемые «большие вопросы»,

у него нет с ними абсолютно никакого дела, никто никогда не учил его, что с этим делать, так что эта пустая голова всегда была и всегда остается его единственным ответом, голова, которая ничего не содержит в ответ на вопросы, которые ничего не содержат, но как это можно выразить, нет возможности, особенно студентам, приезжающим с Запада, так что в такие моменты ситуация такова, что пустая голова стоит перед, казалось бы, весомыми, неожиданными и — из-за своей неожиданности — даже слишком грубо цепляющими вопросами, и не только у него нет никаких ответов, но ему также очень трудно справиться с необходимостью нарушить молчание, чтобы что-то сказать, так что он начинает заикаться, в строгом смысле слова он заикается, когда говорит, как будто он ищет английское слово в языке своих посетителей, однако он нашел бы его безошибочно и быстро, если бы он привык использовать язык, любой язык; он что-то бормочет, но, как он сам прекрасно знает, даже не слышно, и он сам видит, что так дальше продолжаться не может, студенты молча, немного ошарашенные, подталкивают его сказать что-нибудь уже, что-нибудь существенное, но что ж поделаешь, ничего существенного для ответа на поставленный вопрос в голову не приходит, голова гудит, он пытается выйти из вихря, в котором живет, он пытается понять взгляды посетителей, у которых есть вопросы и которые хотели бы его выслушать, и, кажется, он надеется, что в конце концов ему вообще ничего не придется говорить, но потом оказывается, что ну что ж, эта надежда тщетна, ибо взгляды — любопытные и настойчивые, побуждающие его сказать что-нибудь уже, ради бога, — устремлены на него; затем он берет себя в руки и говорит что-то по заданному вопросу, очень осторожно и осмотрительно, с элегантной сдержанностью и воздерживаясь от использования громких слов, он говорит что-то, что-то о маске, что вот такая-то и такая-то маска, и в такой-то пьесе она более или менее означает то-то и то-то, но когда дело доходит до того, чего хочет Но, или в чем суть Но, и так далее —

ужасно бестактные вопросы — он не знает, что делать, он искренне не понимает, он даже не может понять, как кто-то вообще может задавать такой вопрос, такие вопросы задают дети, если вообще задают, а не взрослые люди, здесь, в простой мастерской простого изготовителя масок Но, как он себя называет, таким вопросам не место; За это, запинаясь, говорит Ито Рёсукэ, нам следовало бы спросить великих мастеров, а не его, он просто делает то, что может в пределах своих возможностей, но он не хочет ранить их чувства, когда видит на лицах этих западных учеников, допущенных в его студию на короткое время, явное разочарование, он не хочет — и не из-за них, а скорее из-за себя — видеть это разочарование, оно неприятно, ему всё равно нужно что-то сказать, поэтому он с большим трудом собирает несколько предложений, чтобы ответить на один из сложных вопросов, он извлекает из памяти что-то из того, что слышал от какого-то великого мастера, и представляет это, запинаясь, своим особым языком, и затем он испытывает гораздо большее облегчение, когда видит, что окружающие удовлетворены ответом, поскольку это удовлетворение видно на их лицах, вот и всё, он снова откидывается назад над своей работой, затем время от времени поднимает взгляд, чтобы увидеть, действительно ли на их лицах видны признаки удовлетворения, затем он с нетерпением ждёт визит должен был закончиться или на то время, на которое они решили закончить, но весь визит настолько выбил его из колеи, что когда они наконец ушли, и он решил, что больше никогда, насколько это возможно, не будет допускать сюда западных любознательных людей, он долгое время не мог вернуться к своей работе, он не садился обратно в рабочий ящик, а просто шагал взад и вперед, время от времени поправляя какой-нибудь предмет в студии, затем он начинал наводить порядок, он пылесосил, он расставлял вокруг себя инструменты, как будто это имело значение, хотя сейчас ему это не было нужно, подходящее время для приведения себя в порядок - в конце дня; он вставал и клал все

по порядку, упаковывая и убирая, он настолько растерян после такой встречи, что все в его голове переворачивается туда-сюда, вопросы кружатся там большими и меньшими отрывочными осколками: что такое Но, и что означает маска хання, и как может быть «что-то священное» из простого дерева хиноки, но что это за вопросы, — Ито Рёсукэ отчаянно качает головой, — как это может быть; и он вздыхает; когда все расставлено по местам, он садится на свое место, берет кусок хиноки, над которым работает, держит его на расстоянии левой рукой и как можно дальше, откидывается назад в рабочем ящике, чтобы еще видеть его с максимально возможного расстояния, он смотрит на него, затем отпускает его обратно на колени, берет в руку подходящий резец и он режет, и он поднимает его, и он сдувает стружку, и в тот вечер он заканчивает немного раньше; он снова собирается, приводит вещи в порядок, убирается, чтобы на следующее утро студия ждала его, как и положено каждое утро; затем он выходит из дома, берет свой специально сконструированный велосипед и отправляется в путь до ужина, чтобы выбросить из себя все накопившиеся за этот визит беспокойства, ибо велосипед — его единственное развлечение, и это совершенно особая модель, не просто горный велосипед, а специально сконструированный велосипед, который может делать все, или почти все, его передачи, его удобство, его крепления, все в нем удовлетворительно — в какой-то момент, давным-давно, он решил купить себе такой и начать кататься на велосипеде в горах —