более печальным и неблагодарным, потому что наконец он достиг места, где его глаза, измученные болью, могли отдохнуть, и вообще, когда он открывал глаза, это было правдой,

кроме нижних остатков колонн старого Парфенона, он вообще ничего не мог разглядеть из так называемого Акрополя, который он жаждал увидеть всю свою жизнь, потому что стоял к нему спиной; ну, это же абсурд, подумал он, взяв себя в руки, и ни в коем случае не хотел с этим мириться, немцы отправились к Парфенону фотографировать, он же остался, ибо знал, что случится, если он выйдет из дарующей облегчение простаты Эрехтейона, может быть, ему стоит попытаться заснуть, подумал он, подождать, пока солнце завершит свой знаменательный путь высоко наверху, а здесь, внизу, соотношение солнца и тени изменится, но тут же понял, что это плохая идея, ведь он не сможет продержаться без воды, именно этого, именно этого он не предвидел, ему следовало принести сюда воду — он прислонился к стене и подумал о Калликрате и Иктине, которые ее построили, затем о Фидии, который своей огромной позолоченной статуей Афины из слоновой кости придал ей смысл, и, прислонившись к стене, он представил, как подходит ближе к Парфенону, да еще и прямо там, стоя там чудесные колонны Парфенона, изысканные дорические и ионические ордера колонн, и он думал о пространствах пронаоса, наоса и опистодома, и он думал о том, что, когда все это было построено, храм все еще был местом веры, он был фоном и целью Панафиней, и он напрягал свой пульсирующий мозг, чтобы охватить все это, увидеть все это сразу и таким образом иметь возможность сохранить для себя, как способ попрощаться, самое прекрасное архитектурное творение западного мира — и все же тогда он думал, что на самом деле он должен плакать, потому что он здесь, и в то же время совсем не здесь, он должен плакать, потому что он достиг того, о чем мечтал, и в то же время совсем не достиг этого.

Было ужасно спускаться с Акрополя, ужасно признавать, что вся эта поездка в Афины из-за такой нелепой, обыденной, заурядной детали обернулась

позорным неудачником; он споткнулся и пошёл вниз, прикрывая глаза обеими руками, и был бы очень рад пнуть билетную кассу, но, конечно, он ничего не пнул, он только бродил, медленно спускаясь по тропинке в беспощадной жаре, он добрался до движения Дионисия Ареопагита внизу и решил, что направится в другую сторону вокруг Акрополя, на который ему больше не хотелось даже смотреть, хотя теперь он достаточно оправился, чтобы его глаза здесь, внизу, могли выносить свет; он, конечно, мог бы вернуться в том же направлении, откуда пришел, но у него не было желания этого, как и не было у него желания чего-либо еще с этого момента; его не интересовал Национальный музей, его не интересовал храм Зевса, его не интересовал театр Диониса, и его не интересовала Агора, потому что его больше не интересовали Афины, и из-за этого его даже не интересовали те точки по пути, с которых он мог бы увидеть вид отсюда, снизу, на Акрополь; «Я плюю на Акрополь», – опрометчиво сказал он себе вслух, произнес он это, но это говорила в нем лишь печаль, он и сам это знал, это была печаль по всему, что было здесь незаметно, ибо теперь он истолковывал ее именно так, как сначала искал и нашел глубокий символический смысл в том, что с ним произошло, и, может быть, правильно, чтобы как-то это вынести, чтобы как-то осмыслить события последних часов, то есть свое собственное прощание, смысл которого только теперь начал потихоньку вырисовываться в нем, и он только смотрел на тротуар под ногами, и все болело, больше всего еще болели глаза, но и ноги тоже сильно болели, на пятках от ботинок были мозоли, при каждом шаге ему приходилось переносить вес то на правую, то на левую ногу, чтобы они немного скользили вперед в ботинках, чтобы пятки их не касались, и голова все еще ужасно болела, так как он был голоден, и у него также болел живот

ужасно, он уже несколько часов ничего не пил, он шел в этом направлении по узкому тротуару Дионисия Ареопагита, который казался длиннее, поистине невыносимо длинным, и он не смотрел и не смотрел наверх, потому что там наверху — так он теперь стал называть Акрополь, чтобы не произносить само это имя — не осталось ничего, что он мог бы увидеть при другой попытке, завтра или сегодня вечером, он знал, что возвращаться будет бесполезно, он никогда не увидит реальность Акрополя, потому что он пришел сюда не в тот день, потому что он родился не в то время, потому что он родился, все было не так с самого начала, он должен был знать, должен был чувствовать, что сегодня не тот день, чтобы что-либо начинать, и завтра тоже не будет, теперь перед ним нет дней, как их никогда и не было, как не было и никогда не будет дня — в отличие от этого — в который он мог бы успешно подняться по этой восходящей тропе из хитроумно утрамбованного известняка, зачем он вообще за это взялся — уголки его губ были опущены — почему это было так срочно, и он ругал себя, и повесил голову, и, совершенно измученный, он продолжал идти, с окровавленными пятками в отвратительных туфлях, вдоль подножия Акрополя, и прошло очень, очень много времени, прежде чем, обогнув его, он вернулся на улицу, где уже был однажды, рано утром, он свернул на нее, идя сюда, Стратонос — так называлась эта маленькая улочка, затем он продолжил путь по Эрехтеосу, а оттуда она немедленно вывела его на Аполлонос и через Вулис на перекрестке Эрму — и он уже увидел своих спутников из того утра на другой стороне, он с трудом хотел поверить в то, что видит, но почти все они были там, только одной девушки, Элы, не хватало, это он мог разглядеть отсюда, с другой стороны, они тоже его заметили, и они уже махали ему, очевидно, он произвёл на них впечатление, когда они узнали его, как какое-то угощение в

палящий зной, и ему было невыразимо приятно после стольких мучений, после стольких ненужных мучений там, наверху, вернуться к ним, ибо, когда он мельком увидел их, и сердце его забилось, наконец, каким-то образом разрешилось, что же делало всю эту компанию такой привлекательной, это было, ну, именно то, что они ничего не делали и ничего не хотели, и что они были хорошими, подумал он сейчас, несколько тронутый, в своем измученном состоянии, глядя на них, и помахал им рукой, так что, ну, казалось настолько очевидным, что единственно разумным было сесть с ними, здесь, в Афинах, где эта компания приняла его с самого первого мгновения: сесть среди них, заказать эллиникос кафес и потеряться здесь, в Афинах, какой смысл чего-либо хотеть, так что теперь, после этого ужасного и ужасно смешного дня, ничто не казалось ему таким нелепым, как когда он вспоминал, как сильно ему чего-то здесь хотелось сегодня утром, как нелепо было все это желание, когда он был бы гораздо счастливее остаться среди них, выпить еще один «Эллиникос Кафес» и понаблюдать за движением, когда машины, автобусы и грузовики неистово проносились туда-сюда; он чувствовал смертельную усталость, поэтому не было никаких вопросов о том, что он будет делать дальше, он собирался посидеть среди них и ничего не делать, как они, и что-нибудь съесть и выпить, а потом может быть еще один ледяной эллиникос кафес, а затем эта сладкая, вялая, вечная меланхолия, и он собирался снять туфли и вытянуть ноги, и, рассказав о том, что с ним случилось там, наверху, — не скупясь на самоиронические замечания — он сам присоединится к общему веселью по поводу того, как можно быть таким идиотом, чтобы приехать в Афины летом, а затем, в первый же день, подняться на Акрополь в самый палящий зной, быть пораженным тем, что он ничего не увидел от Акрополя, такой человек этого заслуживает, собирался сказать Йоргос среди всего смеха, такой человек действительно заслуживает звания

идиот, прибавлял Адонис без тени обиды, кто-то вроде него, кто в знойный день отправляется на Акрополь и даже не берет с собой солнцезащитных очков, — над этим, подумал он, посмеются, подумал он, здесь, на перекрестке: над этим искателем приключений Акрополя, и, возможно, именно сейчас он скажет, почему отправился в путь без солнцезащитных очков, — потому что Акрополь в солнцезащитных очках не имеет к Акрополю никакого отношения; ему снова помахали, чтобы он перестал медлить, чтобы он уже приехал, он же, от радости, что все-таки здесь он немного дома, дома среди своих новых друзей, не задумываясь, рванул в плотное движение к террасе на другой стороне улицы и тут же, в мгновение ока, был сбит и раздавлен насмерть на внутренней полосе быстро движущимся грузовиком.

OceanofPDF.com

13

ОН ВСТАЕТ НА РАССВЕТЕ

Он встает на рассвете, примерно в одно время с птицами; он плохо спит, ему легко дается только засыпание.

— по вечерам это случается довольно часто, хотя после этого часто наступают внезапные пробуждения, когда он весь в поту, измученный сном, и так продолжается до рассвета, когда наконец небо начинает сереть в районе Кита, расположенном над храмом Коэтсу-дзи в Шакадани, после каждой тяжелой ночи он встает в большом доме, в котором живет один, и ему кажется, что он живет не только один в доме, но и во всей округе, поскольку это один из самых дорогих жилых районов Киото, дорогие районы тем не менее всегда самые тихие, самые безлюдные, одним словом, самые бесчеловечные, нет никаких признаков того, что в соседних домах живут люди, еще более уединенные, чем его собственный; иногда, время от времени, очень осторожно и тихо проезжает машина, кто-то куда-то едет, кто-то возвращается домой, но как будто и они одни, если вообще есть кто-то, похожий на него; он прожил в одиночестве долгие, неопределенные годы в огромном, безупречно обставленном и опрятном доме; очень часто может пройти три-четыре дня, чтобы он ни с кем не разговаривал или не хотел ни с кем говорить, и даже тогда это обычно по телефону; у него нет домашних животных, он не использует никаких устройств для воспроизведения музыки, у него есть только потрепанный телевизор и еще более потрепанный компьютер, и небольшой садик в крошечном дворике за домом, он живет, одним словом, в полной тишине, кажется довольно вероятным, что он хочет жить в полной тишине, и причина этого — загадка, так же как и вся его жизнь — загадка, что означает, что он полностью скрыт между ранним вечерним сном и пробуждением на рассвете, что-то забаррикадировано, поскольку склонность, безусловное требование полной тишины, уединения,

Чистота и порядок определенно создают впечатление, что за этим кроется какая-то история, но то, чем эта история могла бы быть, является тайной, которую он добросовестно хранит, если иногда он берет несколько учеников на короткий срок, или если время от времени в какой-то вечер случайный друг проводит с ним некоторое время, - ничего из истории никогда не может быть увидено, все хорошо скрыто: ранний сон, плохие ночи, пробуждения на рассвете, затем быстрый завтрак, который часто едят стоя в кухне в западном стиле с видом на сад, и он поднимается сразу на второй этаж, где он устроил свою студию в маленькой комнате с окнами на юг, так как свет там самый сильный, иногда даже чрезмерно сильный и чрезмерно резкий, так что в течение долгого лета, которое длится с мая по сентябрь, ему часто приходится задергивать окно занавеской и садиться посреди студии в рабочем ящике, который он сам смастерил, и рабочий ящик обращен к окнам, затем он сидит с раннего утра до раннего вечера в эта коробка, где — можно сказать — все под рукой; он надевает очки, поджимает ноги и опускается вниз; затем он кладет на колени кусок кипариса хиноки, смотрит на него, поворачивает, он подготовил его еще вчера, то есть вырезал по мерке, до нужного прямоугольного размера, более того, он уже с помощью картонного трафарета нанес на него основные контуры, и именно на них он сейчас смотрит, а также на две маленькие фотографии модели, положенные в рабочую коробку перед ним у его ног, на фотографиях можно увидеть маску хання, маску с ее демонически ужасающими чертами, известную как маска сиро-хання, используемую в драме Aoi no Ue Noh, это идеал, к которому нужно стремиться, он должен по-своему справиться с этой задачей, в создание которой он погружается автоматически, что в большинстве случаев занимает полтора-два месяца, может быть, немного меньше для маски хання — это всегда зависит от того, сколько работы он сделает

за день, и успешно ли эта работа выполняется — полтора месяца, то есть, примерно, столько времени, здесь на татами, помещенном в его рабочий ящик, с раннего утра до раннего вечера, а что касается разговоров, то он не разговаривает, даже сам с собой; Если он и издает какие-либо звуки, то только тогда, когда поднимает кусок дерева и тихонько сдувает стружку, отколотую от маски, а иногда, когда меняет свое физическое положение в рабочем ящике и вздыхает при этом, и снова наклоняется к чурбану, ибо сначала все начинается с торговца деревом Окари, находящегося в бывшем Императорском Дворце, ниже Госё к югу, в лице Окари-сана, который примерно такого же роста, как он, поэтому очень низкий, на добрых пятнадцать лет старше, и довольно мрачный, Окари-сан, у которого он покупает дерево в течение многих лет — он только что купил этот новый кусок — он доверяет ему, цена всегда хорошая, годичные кольца тонкие и плотные, линии без дефектов, а именно хиноки, из которого происходит выбранный чурбан, рос медленно; кроме того, древесина доставляется из Бишу, в префектуре Гифу, из леса, имеющего самую высокую репутацию, из леса, славящегося качеством своего материала — все это представляет собой простой прямоугольный брусок дерева, вот как все начинается, с круговой резки пилой по трафарету до нужных пропорций; он не думает, потому что ему и не нужно, его рука движется сама по себе, ему не нужно контролировать ее направление, пила и стамески сами знают, что им нужно делать, поэтому неудивительно, что эта первая, самая первая фаза работы является самой быстрой, самой свободной от последующей, часто мучительной тревоги; пила, большое долото, молоток, затем уборка стружки пылесосом, вот так он сидит в своем рабочем ящике, используя маленький пылесос, приспособленный к его собственным нуждам, так что ничего не останется снаружи рабочего ящика, никакой грязи на чувствительном татами, вот для чего и предназначен рабочий ящик, где он сидит, откуда, протягивая руку, он