что знать что-либо вообще, особенно об Афинах, ну, это было совершенно бесполезно; Йоргос, сидевший рядом с ним, который, однако, называл себя Георгием, казалось, был занят этой идеей: все-таки Афины, сказал этот Йоргос, и он помрачнел; ты знаешь, мой друг, каковы Афины, это огромная куча вонючего дерьма, вот что это такое, и он отпил из своего стакана, и было слишком много горечи во всем этом, чтобы спросить, почему он так сказал; рыба, выброшенная на берег, подумал он позже, добродушные и приятные бездельники, решил он; все же он должен был признать, что среди них ему становилось все лучше и лучше, и что-то в нем тоже тревожилось, что все равно опасно, очень опасно сидеть здесь в самое первое утро и слушать, как они говорят о песне

«Guns of Brixton» и лучше ли версия Arcade Fire или Clash, потом долго молчать с ними, и долго смотреть по сторонам, смотреть на плотное движение со стороны Синтагмы и Одос Вулис, смотреть, как машины бессмысленно, но так бессмысленно, носятся туда-сюда в уже страшной жаре и ужасном смраде, слишком уж приятно быть здесь с ними, и маняще-уныло, как какая-то сладкая тяжесть, которая тянет вниз — если он не уедет сейчас же, сказал он себе испуганно, то он останется здесь и все обернется совсем не так, как он желал в глубине души, так что вдруг он встал и заявил, что хочет увидеть хотя бы Акрополь, с самого детства это было одним из его самых заветных желаний увидеть Акрополь, а теперь, когда он стареет — ах, так пусть хоть этот Акрополь, Адонис подмигнул ему; Акрополь, Йоргос тоже посмотрел на него, кисло, ну ты же знаешь, сказали они ему, ты ведь здесь впервые, почему бы и нет, хотя я считаю, что это действительно идиотизм, сказал Йоргос, я тоже так думаю, сказал Адонис, но ну, ладно, иди, если тебе так хочется, но подожди, как насчёт — девушки из группы, которую звали Эла, сейчас

посоветовала ему — вот эту вещь, и она указала на его чемодан, тебе не обязательно везти это всю дорогу, можешь положить его куда-нибудь, если ты не найдешь нас здесь, просто подожди, но где, и она огляделась — у Маниопулоса, рекомендовал Йоргос; Ладно, это где-то рядом, и так оно и было, Маниопулос был торговцем или кем-то в этом роде в совершенно обветшалой маленькой лавчонке на обветшалой улице за рестораном, может быть, там продавались компьютерные детали, это было нелегко определить, но там что-то такое продавалось, в любом случае, юноша в лавке сразу же согласился, поставил чемодан за какую-то занавеску и жестом показал ему, что всё в порядке, он может вернуться за чемоданом в любое время, когда закончит, и с этим они уже вышли на террасу, они объяснили ему маршрут, посоветовали ему, что, хотя было жарко, он должен идти пешком, потому что там не будет так много туристов, и тогда он сможет увидеть часть Плаки, старого города, просто продолжайте идти в этом направлении, Йоргос указал в одном направлении, и он направился к перекрёстку, просто продолжайте идти в этом направлении, хотя было бы лучше, они тут же отметили между собой, если бы он подождал несколько часов, то есть до вечера, так как солнце там будет палящий, ужасный, но он уже был на другой стороне и начал пробираться в узкие переулки Плаки, он все еще махал им, они дружелюбно махали в ответ, и хотя ему было так хорошо среди них — или именно потому, что ему было так хорошо среди них — он теперь вздохнул с облегчением, наконец-то он был на пути, на пути к Акрополю, потому что, по крайней мере, к Акрополю, сказал он себе, и он вспомнил те самые первые смутные образы, которые он сохранил в своей памяти с детства, и он почувствовал радость от того, что они не смогли соблазнить его, хотя во всем была какая-то смутность, даже в этом соблазне, потому что даже он был смутным, если он думал об этом, как эти древние изображения Акрополя никогда по-настоящему не имели никакого

контуры, как они никогда не имели никакой ясности, особенно в отношении пропорций, то есть он никогда не мог себе представить, насколько велик на самом деле Акрополь и насколько велики его здания — каковы, например, были Пропилеи и насколько велик был Парфенон — нельзя было, то есть, на основании описаний, рисунков или фотографий, быть уверенным в размерах, если пытаться судить о размерах этого теменоса, как афиняне называли район своих священных зданий; это было невозможно, и это было большой проблемой, что нельзя было быть уверенным в пропорциях, это делало построение всего Акрополя в уме почти невозможным; каким-то образом все зависело от пропорций, он всегда это чувствовал, и он думал так и сейчас, идя по улице; он купил сэндвич за бешеные деньги, выпил банку более-менее охлажденной колы за еще более бесстыдную цену, но это не имело значения, поскольку имело значение лишь то, что в палящую жару он все ближе подбирается к Акрополю, и что он увидит храм Ники, и что он увидит Эрехтейон, и, конечно же, в довершение всего, непревзойденный Парфенон, а главное — он окажется на вершине Акрополя, ибо он всегда мечтал об этом, мечтал и сейчас, на прощание, он очень хотел увидеть его, как видели его греки, скажем, 2439 лет назад.

Он пошел по Вулис в район Плака, и на самом деле только несколько сотен туристов шли ему навстречу, рядом с ним или оставляли его позади, так что он мог бы даже назвать себя счастливчиком; затем он некоторое время шел по Флессе, в какой-то момент он заблудился, и он был в замешательстве, и он понятия не имел, правильно ли было продолжать идти по Одос Эрехтей; в любом случае он продолжил свой путь по этой улице и после узких переулков Стратонос и Фрасиллу внезапно вышел на широкую улицу с оживленным движением под названием Дионисиу Ареопагиту, откуда он уже мог видеть теменос высоко наверху, правда, он внезапно

он был виден в той или иной точке и раньше, когда в узких переулках время от времени на мгновение открывался просвет, но теперь, на этой улице Дионисия Ареопагита, он впервые увидел ее целиком, а это также означало, что впервые в жизни — и с этого момента, долгое время, его ничто не заботило, он решил, что близок к своей цели, что он у подножия Акрополя; даже думать об этом было прекрасно, солнце палило нещадно, движение было ужасным, было, может быть, около десяти или одиннадцати часов, он точно не знал, его часы остановились в самолете, когда он летел сюда, потому что он забыл поменять батарейку, и теперь это уже... что, подумал он про себя, недостаточно просто быть здесь?! — и он брел вперед под палящим зноем, но туристов, направляющихся в этом направлении, было подозрительно мало, более того, он видел все меньше и меньше туристов, но это не имело значения, его не отговаривали, потому что здесь, справа от него, был Акрополь, в какой-то момент он доберется до дороги наверх, и если ему придется обходить все вокруг, он обойдет его, и это все, кого это волнует, успокаивал он себя радостно, но он шел по этой улице действительно довольно долго, в воздухе стояла ужасная вонь, которую ему приходилось вдыхать, а шум от транспорта был практически невыносимым; и он только что решил спросить дорогу у следующего прохожего, как вдруг он наткнулся на серпантинную тропинку, укрепленную известняком, зигзагом поднимающуюся вверх, и он увидел там, наверху, на вершине длинной поднимающейся вверх тропинки, что-то вроде будки; он с трудом поднялся по тропинке, и будка оказалась билетной кассой, но на вывеске не было слова «тамио»; но на нем было написано АКРОПОЛИС, что показалось ему смешным, потому что это было похоже на то, как если бы они написали на тропе, ведущей сюда, дромос, которая была тропой, как все знали, а здесь находится Акрополь, так в чем же смысл, вероятно, для платы за вход, подумал он, и это, несомненно, было причиной, потому что взималась плата за вход, причем особенно высокая плата за вход, сначала она составляла двенадцать

евро, затем, когда он запротестовал, жестикулируя, стало шесть евро, наконец, он получил свой билет, он мог войти, и он отправился в путь, взглянув наверх, чтобы увидеть, что вот он, Акрополь, но он не мог выносить света, он должен был смотреть вниз; но это было даже не так просто, потому что он посмотрел вниз, чтобы отдохнуть глазами в каком-нибудь пятне более темной тени внизу, вдоль тропинки, и он не мог этого сделать, так как на тропинке просто не было более темных оттенков, мостовая под его ногами слепила его так же сильно, как и то, от чего он быстро отвел взгляд; мощение внизу было из белого мрамора, то есть из того же материала, из которого были сделаны ступени, и ни одна травинка или сорняка не пробилась вверх, он шел вверх и знал только, что находится рядом с Пропилеями, у нового входа в Акрополь, который был построен Мнесиклом, и он нащупал свой путь наверх, зная, что там слева возвышается так называемая Пинакотека Пропилей, а справа находится здание гарнизона, а высоко над ним — храм Афины Ники с его четырьмя чудесными колоннами; но он знал только одно, он ничего не видел, он просто шел вверх, щурясь, ибо так он решил: хорошо, вот я ослеп, ну что ж, после ступенек я найду местечко под деревом или укроюсь в здании и отдохну, а потом вернусь сюда и более тщательно осмотрю Пропилеи, и так он побрел дальше, но тропинка, ведущая через Пропилеи, не только не улучшила положение, но даже ухудшила его, ибо вместо почвы все покрывал известняк; весь теменос был построен на колоссальной белоснежной известняковой скале, и поэтому тропа в него шла по ослепляющей известняковой поверхности среди хитрых маленьких кусочков известняка; Акрополь, утверждал он сам себе, ослепленный, был поэтому полностью, во всей своей полноте расположен на массе чистого известняка на этой голой горе; этот Акрополь, думал он, ошеломленный, но некоторое время он все еще не решался полностью задуматься о том, что это значит, что гора была совершенно голой, что на ней ничего не было, но

ничего, кроме известняковой скалы и знаменитых храмов на известняковой скале, построенных из разных материалов, но частично из пентеликонского белого мрамора, он не смел думать об этом, потому что не мог в это поверить, поэтому он просто продолжал, он старался держать веки опущенными, чтобы не упасть лицом вниз, но и чтобы не впустить ужасный палящий огонь солнца, потому что солнечный свет действительно оказался беспощадным, хотя его не беспокоило, что его череп, спина, руки, ноги, все горело, он как-то выдерживал это, но что совершенно поразило его, серьезного значения которого он совершенно не осознавал, так это воздействие солнечного света на известняк, он не был готов к этому интенсивному, ужасающему блеску, да и не мог быть, и почему, какой путеводитель, какой искусствоведческий трактат сообщает такую информацию, как «осторожно, солнечный свет на Акрополе настолько сильный, что, в частности, путешественники со слабым зрением непременно следовало бы принять предварительные меры предосторожности, так что он, который, следовательно, принадлежал к этой группе путешественников со слабым зрением, не принял никаких предварительных мер предосторожности вообще, в результате чего теперь он не мог предпринять никаких предупредительных мер, как он мог это сделать - у него ничего не было с собой, только чемодан, вот и все, это внезапно пронеслось в его голове, и, прибыв к святилищу Артемиды Брауронии, он решил, что чемодан здесь, в его руке, спасет его, какое счастье, что он взял его с собой - из чего уже было ясно, насколько он, из-за усталости, жары и слепоты, не был в здравом уме, так как только ему пришло в голову, что чемодан был определенно не у него в руке, а остался внизу, в городе, у мальчика, Маниопулоса, когда он отошел к стене святилища, чтобы открыть его и вынуть часть одежды; солнце в этот момент было прямо над его головой; Никакого успокаивающего угла, ниши, крыши или углубления не было видно нигде, ни прямо здесь, ни дальше, свет падал на него беспрепятственно, прямо, как стрела, вертикально, так что не было

во всем Акрополе не было ни тени, хотя он даже не знал об этом в тот момент, и поэтому он вынул, так как у него ничего другого не было, использованную бумажную салфетку из кармана джинсов, сложил ее в нескольких местах и приложил к глазам, но, к его несчастью, даже белизна салфетки была раздражающей, так что он прижал ладони рук к глазам и пошел вперед так, надеясь, что, ну, рано или поздно он куда-нибудь попадет, в какое-нибудь место отдыха или любое место, где он сможет отступить и дать отдохнуть глазам; и он пошёл вперёд, он поднялся ещё выше на Акрополь, на то место, которое он с детства мечтал увидеть больше всего, и где, как вскоре стало ясно, теперь были только он и немецкая пара вдали, у Парфенона, в отличие от него самого, подумал он, они, конечно же, пришли полностью подготовленными, у обоих были солнцезащитные козырьки, похожие на тропические шлемы, на них были широкие тёмные очки, у них были рюкзаки, из которых, как только он случайно взглянул на них, они вытащили литровые бутылки минеральной воды, отчего он почувствовал мучительную жажду, но ничем не мог её утолить, потому что здесь — вопреки всем его надеждам — не было ни киоска с закусками, как это обычно бывает в туристических местах, ни продавца напитков, ничего подобного, на Акрополе просто ничего не было, только Акрополь, но теперь он очень страдал, он дошёл до места, где стояла статуя Афины, и тропинка шла к Эрехтейону, но, как слепой, он чувствовал тропинку перед собой его ногой, так как поднять глаза было уже совершенно невозможно, как и даже взглянуть вверх, слезы покатились из обоих его глаз, тогда они еще не болели, они начали болеть по-настоящему только тогда, когда слезы высохли; он выкрикнул, так сказать, все, достигнув кариатид Эрехтейона, куда он, конечно, не мог войти — особенно отсюда, с южной стороны — или даже коснуться взглядом девиц Кариаи, так как балюстрада была высокой, и поэтому кариатиды были недосягаемы, он огляделся

отчаянно, боль жгла его глаза, тут и там на каменистой поверхности лежали огромные куски тесаного камня, скорее всего, Дёрпфельдский храм или остатки алтаря Афины, кто знал, откуда они взялись, во всяком случае, он мог воспринять это за мгновение, а затем он осмелился снова открыть глаза, и это было так, как будто какой-то бог наверху сжалился над ним на короткое время, потому что его привели к юго-западному фасаду Эрехтейона, за кариатидами, и там он увидел дерево, дерево, мой Бог; ослепленный поклонник Акрополя поспешил туда; только, добравшись туда, он прислонился спиной к стволу и попытался открыть глаза; ничего не изменилось, потому что он не мог заставить себя открыть глаза даже здесь; Деревце было небольшим смоковничным деревцем, почти полностью высохшим крошечным карликом, его тонкий ствол с ветвями наверху были такими тонкими, держащими хлипкую крону, словно крылья бабочки, сквозь которую свет мог проходить беспрепятственно, и когда он посмотрел на землю у своих ног - в недоумении он не увидел даже тени этих крошечных веток - тогда он понял, что то, зачем он пришел сюда, останется навсегда невиданным им: не только, подумал он с горечью, не только он никогда не узнает масштаб размеров Акрополя, но он даже никогда не увидит Акрополя, хотя он был здесь, в Акрополе - боги назначили ему местом отдыха не маленькое деревце, а скорее северный фасад Эрехтейона, именно там, то есть в той мере, в какой солнце переместилось туда на небесах, так что передний план оказался в тени, он побежал туда, обезумевший; немецкая пара уже была там, они были веселы, муж как раз менял пленку в своем фотоаппарате, дама ела огромный гирос, они были толстыми, их лица буквально лопались от здоровья, боги действительно благоволили им, отметил он про себя, становясь все печальнее —