— он пытался прикинуть, насколько, — то есть до сих пор между ними всегда был один угол, независимо от расстояния от одного угла до другого, но теперь, здесь, на Фондамента, никакого угла между ними определенно не было, то есть Розовая Рубашка, без сомнения, приближалась, отчего у него желудок сжался в еще более тугой узел; он гонится за мной, сказал он себе, и при этом слове его передернуло, он похолодел или он застыл от страха, он не мог решить что; но его теперь пугало и то, что ему приходилось беспокоиться о таких вещах; что вообще происходит, он понятия не имел, что-то было во всей этой истории, что-то

нереально,

что-нибудь

маловероятно,

некоторый

недоразумение, какая-то ошибка, что его, едва ли не только что приехавшего в Венецию и только что вышедшего из пансиона, кто-то преследует, всё это было как-то неправильно, нет и нет, твердил он себе, потом остановился перед входом во Фрари с неожиданной идеей, как тот, кто смотрит, когда же снова откроют, остановился, чтобы привести всё в порядок и посмотреть, что делает другой, в сущности, даже не дожидаясь, какой шаг он сделает, продолжая идти рядом со входом во Фрари; потом он прошёл в другой конец церкви и там — огромное здание подпирал поддерживающий выступ, который как бы выступал из гладкого фасада примерно на метр над землей, так что на нём можно было сидеть

— он тоже сел, потому что там светило солнце, он собрался с силами и сел, как человек, прерывающий свое путешествие ради того, чтобы погреться на солнце; но несчастье уже нашло своего получателя, так как на другой стороне

на Кампо деи Фрари небольшое кафе «Топпо» было открыто, несмотря на сиесту, хотя там не было ни одного посетителя; солнечный свет туда не проникал — во всяком случае, он мог там остановиться, так что, когда он сел на солнце у стены «Фрари», другой сел на стул в тени под зонтиком, словно решив выпить в городе в этот краткий промежуток покоя, и именно здесь, на все более спокойной Кампо деи Фрари в этот день, словом, ничего, совсем ничего не проглядывало; до сих пор мысль о том, что жердь последовала за ним случайно, казалась возможной, и, возможно, он просто искал свободного места, где можно было бы просто сесть, где можно было бы дать отдохнуть своим усталым ногам, которые подкашивались при каждом шаге, — это могло бы показаться возможным, если бы он, здесь и сейчас, сидя на выступе стены Фрари, был способен в это поверить, но он не верил; напротив, он считал само собой разумеющимся, что как только он сел, другой тоже сел немедленно, как будто их движения были синхронизированы; он выдал себя — за мной следят, заключил он решительно, и хотя он этого не осознавал, он кивнул ему; солнечный свет начал обрабатывать его озябшие руки, из чего можно было сделать вывод, что страх (явно вполне обоснованный!) сделал их такими, но, кроме того, на улице было еще немного прохладно, это чувствовалось в воздухе, ведь был всего лишь апрель, а в середине апреля вполне могло случиться так, что с часу на час в этих местах города, не освещенных солнцем, вдруг похолодало, здесь все быстро меняется, включая погоду, он сел на выступ стены, грелся на приятном солнце, все это время, естественно, ни на минуту не спуская глаз со своего преследователя, который, сидя на другой стороне площади, как раз делал заказ у владельца кафе, как вдруг ему в голову пришла какая-то газетная статья, как раз газетная, которая не имела никакого отношения

ни с чем — скорее всего, его мозг утомился посреди этих страшных состояний и где-то блуждал — сидя за небольшим, но великолепным мраморным столиком восемнадцатого века в гостиной хозяйки пансиона, где хранилась почта жильцов дома, он видел газету, в которой немного читал о том, что недавно сказал Бенедикт XVI, но его внимание привлекла не сама статья, а заголовок, и именно он остался в его памяти, и из-за этого его внимание теперь ускользнуло, блуждая, обратно сюда, к этому моменту — даже если его взгляд оставался прикованным к тому, другому, пока он пил кофе, ибо казалось, что едва был отдан заказ, как он был выполнен; почти в тот самый момент на маленьком столике под зонтиком от солнца появилась чашка кофе

— вернулся к заголовку, который гласил что-то вроде этого:

АД ДЕЙСТВИТЕЛЬНО СУЩЕСТВУЕТ

и ниже было повторено, что, по словам Бенедикта, недавно выступавшего на собрании в северном округе Рима, было ошибкой думать, как думало все больше и больше людей, что ад — это просто некая метафора, эмблема, абстракция; потому что, сообщал Бенедикт, он имеет физическую реальность — это, статья на первой полосе Corriere della Sera, была тем, что пришло ему в голову, какая невозможная ситуация, думал он, сидя в двухстах метрах от меня, кто-то следил за мной, кто-то наблюдает за мной, и вот я здесь, рядом с Фрари, с этой идиотской штукой в голове, я потерял рассудок; он пытался взять себя в руки, но не смог, потому что затем ему пришло в голову, что в то время как Иоанн Павел II придерживался мнения, как заявила газета «Коррьере», что рай и чистилище на самом деле не существуют, Бенедикт зашел так далеко, продолжал репортер, что заявил со всей ясностью на этом собрании на севере Рима, что, возможно, рай и чистилище на самом деле не существуют, но что ад существует, более того, в

конкретном физическом смысле, где слово, то есть физическое, было набрано курсивом, там, в ежедневной почте жильцов дома на маленьком мраморном столике; но что бы это могло значить, подумал он, но только одно: ну, остановимся здесь, что это такое, значит, нет ни рая, ни чистилища, ну и ладно, к черту все это, ну и ладно, — но он не стал продолжать эту мысль, так как внезапно у него возникло чувство, что он неосторожно заигрывает с опасностью, опасностью, которая, возможно, не имела под собой никаких оснований, а если это не так, то он с полной, абсолютной беспечностью заигрывает с ней; он резко вскочил и направился в узкий переулок, тянувшийся вдоль апсиды Фрари, но так же внезапно пожалел об этом, повернув обратно на Кампо деи Фрари, и быстро пересек площадь по ближней стороне — вопреки своему плану, то есть фактически вопреки намеченному направлению, он свернул в переулок, такой же узкий, темный, сырой и холодный, чтобы отвлечь внимание от того места, куда он на самом деле шел, но он чуть не испортил его, он пронзил его насквозь; он чуть не выдал против своей воли, куда идет, этими гулкими шагами черных полуботинок, он чуть не выдал своему преследователю свое место назначения; он и сам с трудом понимал, как мог быть таким безрассудным, но теперь все в порядке, подумал он, немного успокоившись, теперь никто не сможет сказать, куда он направляется, что, как бы бессмысленно это ни казалось, все еще могло быть так; то есть, не раскрывая, куда он направляется, поскольку не было и речи о преследовании, поскольку, однако, речь шла о преследовании; все это скоро выяснится, он все время оглядывался назад в переулок; и поэтому, чтобы дать этому шансу произойти, он остановился, пытаясь различить, слышит ли он шаги в тишине, которая внезапно возникла из-за затихания его собственных грубых подошв, но он ничего не услышал, только легкий ветерок ударил его, дуя в обе стороны от влажных стен; в любом случае, поскольку он должен был знать, не идет ли этот тип снова по его следу, он

медленно начал пятиться по переулку, осторожно, на цыпочках, чтобы стук обуви снова его не выдал, и, спрятавшись за стеной, высунулся, глядя на площадь, но на другой стороне за маленьким столиком под зонтиком никого не было, наоборот, его нигде не было на площади, он исчез, был поглощен, испарился, заявил он себе, и оставался там еще несколько мгновений, пока не смог срезать маленькие перекрестки без того, чтобы сердце у него подскочило к горлу — он подумал некоторое время, что Розовая Рубашка может в любой момент возникнуть перед ним, застав его врасплох на любом из этих маленьких перекрестков — но поскольку один перекресток следовал за другим, и ничего подобного не происходило, он постепенно начал успокаиваться; он остановился, прислушался, затем, повернувшись и вернувшись к Кампо деи Фрари, обнаружил, что площадь находится в том же состоянии, что и прежде, то есть совершенно безлюдной; теперь у него хватило смелости окончательно свернуть в свой переулок, чтобы, следуя по нему, добраться до Скуола Гранде ди Сан-Рокко, что и было его целью; он дошел до конца Салиццада Сан-Рокко, которая теперь уже не казалась такой узкой, как мгновение назад, когда там вообще никого не было, может быть, потому, что теперь, сворачивая в переулок, он увидел нескольких пешеходов, которые уже приближались с противоположной стороны, от Сан-Рокко к Фрари, то есть в противоположном направлении от него самого; во всяком случае, эти несколько встреч, когда мимо проходил каждый случайный пешеход, создавали у него такое ощущение, будто кто-то трясет его за плечо, говоря: проснись уже, все кончено, это был просто дурной сон, не беспокойся, таким было его настроение, когда он добрался до Кампо деи С.

Рокко, где почти вся маленькая площадь была залита солнечным светом, а слева стояла замечательная Скуола Гранде ди Сан Рокко, за план которой мы можем поблагодарить некоего главного строителя по имени Бартоломео Бон, хотя за все здание — другими словами, за весь Сан Рокко во всей его полной красе — наша благодарность

обязаны Санте Ломбардо и Антонио Скарпаньино, так что после 1549 года Джанджакомо деи Гриджи ничего не оставалось делать, как доделать его, то есть создать жесты, еще недостающие строению, чтобы оно могло во всей своей красе предстать перед посетителями, точно так же, как оно стоит сегодня перед ним, который даже сначала подошел к железным воротам участка земли, обращенного к зданию, и остановился там, и обернулся, чтобы взглянуть на это творение, которое, по мнению всех посетителей Венеции, отвечает самой возвышенной и совершенной архитектурной концепции — просто чтобы предаться не только удивлению, поскольку он уже наткнулся на него, изумленный, когда был здесь впервые, но также и своим воспоминаниям, потому что речь шла, по сути, и об этом; Именно ради этого он приехал в Венецию, ради этого одного здания, потому что когда-то, впервые попав сюда, он был настолько поражён там изнутри, что даже содрогнулся; он стоял на солнце и смотрел на изящный фасад Сан-Рокко, но взгляд его снова и снова блуждал ко входу, где он сам должен был войти, как он уже однажды входил, но не сейчас, он успокоился; сейчас, на время, ему нужно было перевести дух, освободиться от ужасающего сна всего несколько минут назад, выбросить из головы всю эту кошмарную погоню, потому что, право же, глядя отсюда, подумал он, среди более мелких толп людей, которые уже, к концу сиесты, заполонили тут и там между входом и выходом крошечной площади, казалось совершенно невозможным, чтобы кто-то начал преследовать его, как только он выйдет из дверей пансиона, какой-то парень в розовой рубашке, нелепый долговязый тип со странным S-образным телом, с подгибающимися коленями, с головой, свисающей вперед, как он мог даже представить себе это, и тем более, чтобы эта фигура нацелилась на него, это было действительно совершенно абсурдно, решил он, потому что какого черта кто-то будет искать его в

Венеция, где он практически никого не знал, какая могла быть причина, чтобы кто-то выслеживал его среди десятков тысяч туристов, особенно его, который во всем этом Богом данном мире не имел никакого отношения ни к Италии, ни тем более к Венеции, и, более того, он не был одним из тех, кто возвращается сюда снова и снова в погоне за так называемыми иллюзорными удовольствиями, предаваясь пустому течению поверхностных и откровенно идиотских восторгов, — он ни в коем случае не был похож на них!? — на самом деле он не восхищался Венецией по-настоящему: с его точки зрения, Венеция слишком напоминала ему женщину, для него в Венеции было какое-то неумеренное женское заблуждение и обман, нет, этот город был не по его вкусу, хотя, конечно, он не мог отрицать, что она действительно прекрасна, что в Венеции есть несравненная красота, этот странный город — от Ка'Доро до Сан-Джованни-э-Паоло, от Сан-Марко до Академии, от отеля «Джорджоне» до «Ла Фениче» и так далее —

но ему было отказано в восхищении, и он не любил Венецию, вместо этого он боялся ее, как боялся бы убийственно хитрого человека, который заманивает свои жертвы в ловушку, ошеломляет их и в конце концов высасывает из них все силы, отнимая у них все, что у них когда-либо было, а затем бросает их где-нибудь на берегу канала, как тряпку; да, именно так он теперь видел эту смехотворную ситуацию; он даже не бывал здесь слишком часто, за всю свою долгую жизнь он был здесь уже второй раз, и теперь, подумал он, улыбаясь собственным страхам, какое безумное, пугающее, возможно, чрезмерное, если можно так выразиться, фантастическое начало, ему повезло, добавил он про себя, совершенно расслабившись сейчас среди толпы, что ему не нужно идти ни в Ка'Фоскари, ни в Палаццо Дукале, вообще никуда, ему не нужно уходить отсюда, и вапоретто стоит немного, так что ему не нужно много платить; если он захочет, кроме Сан-Рокко, ему не нужно будет видеть ничего в Венеции — только то единственное, ради чего он сюда приехал; посещение чего было более

важнее для него, чем вся его посредственная, бессмысленная, бесплодная и ненужная жизнь.

Он начал с Тициана, потому что первым это сделал Кавальказалле, затем решительно Фишель и Беренсон, затем с сомнениями Суида, и, наконец, в 1955 году некий Колетти пришел к определенному выводу, что создателем картины был не кто иной, как Тициан, однако эта атрибуция, если само слово применимо, может быть принята лишь с теми же трудностями, что и последовавшая за ней; прежде всего, если мы посмотрим на это сегодня, использованные принципы были столь же необоснованны, как и то, что было заявлено впоследствии; в любом случае, синьор Пигнатти появился и заявил — дважды, если быть точным, в 1955 и 1978 годах — что вся эта атрибуция Тициана была ошибкой, поскольку анализ окрашенных поверхностей, а также dolcezza в использовании цвета ясно дал понять, что именно круг Джорджоне следует благодарить за полотно, точка зрения столь же удивительная, сколь и непостижимая, ибо он, то есть Джорджоне, в то время не считался религиозным художником, ни одной его картины на сакральные темы не сохранилось; единственная известная нам картина, принадлежащая ему и посвященная такому мотиву, «Мадонна Кастельфранко», — работа, заказанная этому таинственному гению Аматео Констанцо к погребению его сына Маттео; Одним словом, в вопросе о том, кто написал эту картину, царила полная неразбериха, которая в конце концов увенчалась началом в 1988 году взаимоподкрепляющей войны гипотез, начатой Мауро Лукко, который заявил: ну что ж, мои уважаемые дамы и господа, простите меня, но картина почти наверняка принадлежит кисти Джованни Беллини; давайте поместим ее рядом с работой под названием