Хозяин-настоятель говорит, ибо прямо в этот момент он говорит, что мы, посвящающие Будду, никоим образом не тождественны с посвящением, мы только сейчас делаем, во имя Будды, то, что требуется, не мы можем приблизиться к Нему, но Он, который присутствует здесь, незаметная и высшая Форма в своем собственном бесконечном сиянии, что если мы говорим, то слышен завуалированный, усталый голос настоятеля, если мы читаем сутры, через эти высказывания свет Будды освещает миллиарды и миллиарды миров; это слышно, затем их внимание направляется гонгом и большим барабаном, так что они больше не могут разобрать слова настоятеля монастыря, когда он говорит, что мудрость Будды, в то же время, находит средство внутри нас, приняв физическую форму, возвращается обратно к каждому из нас

— этого уже не слышно, только звон гонга и глубокий стук барабана, но уже так трудно обращать внимание на что-либо вообще, собрание уже длится часами, ноги, спины, головы болят; и сцена плывет перед глазами, тем не менее, в такие моменты, кто может сказать, что существенно, а что нет, — одно несомненно: будь то усталость здесь или там, никто не хочет упустить суть, так что подавляющее большинство двигает головой вперед и назад, то пытаясь внимательно слушать, то пытаясь увидеть, что происходит, одним словом, граница между важным и менее важным начинает размываться; до сих пор это не было поводом для беспокойства, но с этого момента сами монахи не уверены, что воспринимают самые существенные элементы того, что происходит в хондо; Однако все, как монахи, так и посетители, уверены, что церемония движется вперед, напряженно, в напряженном ожидании, где затем, в этом напряженном ожидании, в этой интенсивности, настоятель Тофуку-дзи медленно, очень медленно обходит с поднятым вверх зеркалом, но таким образом, что свет от зеркала освещает, с

мерцающий, дрожащий луч, по всему залу, и затем он ставит зеркало обратно на стол, затем берет из него кисть (правой рукой) и маленькую баночку (левой рукой), он окунает кисть в баночку, в которой находится краска киноварного оттенка, затем он поднимает кисть, полную краски, в направлении предполагаемого направления глаз статуи Будды, проверяя кончиком кисти высоту глаз, и затем два молодых монаха, которые были расположены по обе стороны алтаря довольно давно, подходят к статуе, осторожно снимают парчовое покрытие, отходят в сторону с ним, и толпа затаила дыхание и просто смотрит, что стало с Амида Буддой в далеком Киото, настоятель определяет нужную высоту, и кисть оказывается на той же высоте, что и глаза Будды, с предельной точностью, она держится там некоторое время, неподвижно, тишина полная, затем он кричит в тишине ОТКРЫТО, и в этот момент, конечно, собравшиеся больше не могут сдерживать себя и, нарушая церемониальную строгость ритуала, затем кричат, звучит гонг, звучит барабан, звучат сёкэй и все инструменты по обе стороны главного входа, но к этому моменту дзикидзицу начинает декламировать сутру Открытия Света, собравшиеся, завороженные, присоединяются и декламируют, поют и бормочут слова сутры, но они не могут отвести взгляд от Амиды, ибо большинство верующих очень хорошо помнят, как выглядела статуя на протяжении десятилетий, темная тень на алтаре, почти без контуров, почти без света, но теперь она поистине великолепна, великолепна в чудесном лице, чудесных глазах, но эта пара глаз, если даже слегка коснется их, не видит их, а смотрит в более далекое место, в даль, которую никто здесь не способен постичь, все чувствуют это, и Напряжение гаснет одним ударом, на каждом лице можно увидеть огромную радость, несмотря на усталость, несмотря на изнеможение, теперь их взгляд как будто отражает что-то от того сияния, которое исходит от алтаря, они декламируют, счастливые и

с облегчением, после дзикидзицу, они теперь дают обет Будде, желая, чтобы каждое существо нашло путь, чтобы это непревзойденное желание могло быть исполнено, и они дают обет Дхарме, они читают, и они желают, чтобы все живые существа могли проникнуть в мудрость сутр, как океан, и они дают обет Сангхе, они объявляют это в последнюю очередь вместе и просят, чтобы каждое существо в собрании было защищено, и все несчастья предотвращены, и чтобы они могли достичь той невероятно далекой, прекрасной чистой земли, на которую сейчас взирает вернувшийся Будда Амида.

Он долго машет рукой, когда элегантные, сверкающие черные автомобили выезжают из западных ворот, затем еще долго машет рукой, когда два настоятеля из Киото исчезают в потоке машин на улице, ведущей от монастыря, и чувствует невыразимое облегчение от того, что наконец-то, в конце концов, после того как они обсудили все варианты, они тоже уехали, и что в целом вчера все прошло хорошо, и кайген-сики завершился без больших проблем, и он медленно идет обратно в свои покои; Однако — ибо он почему-то очень устал и чувствует себя даже намного старше своих лет — он решает, что не будет участвовать в ежедневной утренней медитации в дзэндо, а в виде исключения вздремнет, чтобы, прогуливаясь на холодном ветру по узким тропинкам из гладко сгребенных белых камней между садами, думать: Возвышенный Будда, как же они были подвержены ошибкам, как же недостойны, сколько ошибок, сколько заблуждений, сколько раз они спотыкались в текстах, как часто большой барабан бил не вовремя, и, прежде всего, сколько неверных шагов перед алтарем, сколько неопределенных и недоуменных моментов, от которых они не могли освободиться, и все же, они это сделали, они были способны на это, они не уступили своим способностям, он прогуливается на холодном ветру ранней весны, чтобы немного побыть в стороне, все еще слушая голоса, ведомые дзикидзицу, читающими сутру в дзэндо, он смотрит вокруг на прекрасный порядок

и тихие павильоны монастыря, и вдруг в голову приходит идея, или, на самом деле, это не идея, а скорее просто... он замедляет шаг, останавливается, затем поворачивается, направляясь обратно к дзэндо, он идет перед ним, снова слыша монахов

сутры и ритмичные удары мокугё, и вдруг он оказывается перед хондо, а затем приходит в себя, как будто собираясь спросить себя, что он здесь делает и почему он не собирается уже отдохнуть — затем он забывает, о чем вообще хотел спросить себя, и выскальзывает из сандалий и поправляет одежду, как будто собирается войти в главный вход; но он не поднимается по ступенькам, которые привели бы его туда, вместо этого — он даже сам не знает, как — он стоит на одной из нижних ступенек, он оглядывается, никого не видно, все в дзэндо, поэтому он садится на одну из ступенек и остаётся там, раннее весеннее солнце светит на него, временами он дрожит от более сильного дуновения холодного воздуха, но он не движется оттуда, он просто сидит на ступеньке, слегка наклонившись вперёд, уперевшись локтями в колени, смотрит перед собой, и теперь наконец он может задать себе вопрос: что, чёрт возьми, он здесь делает, может спросить он себя, он просто не может найти ответа, или, скорее, не может понять: даже если то, что он слышит там, в своей душе, существует, всё это сводится к следующему: ничего, он вообще ничего не делает в целом мире, он просто сел здесь, потому что ему так захотелось, сидеть здесь и знать, что там, внутри хондо, Будда Амида теперь восседает на алтаре и видит то, что не видит никто, кроме него самого, только он сам, он сидит там на ступеньках, у него урчит в животе, он чешет лысую голову, он смотрит в пространство, на ступеньки внизу, на ступеньки из старого высохшего кипариса хиноки, и в одной из трещин он замечает крошечного муравья, ну, и с этого момента он только наблюдает за этим муравьем, как он ползает на своих забавных маленьких ножках, карабкаясь, торопясь, а затем замедляясь в этом

трещину, когда он пускается вперед, затем останавливается, затем поворачивается и, подняв свой маленький шарик головы, спешит снова, но снова останавливается как вкопанный, вылезает из трещины, но только для того, чтобы снова вползти в нее, и снова пускается в путь, затем через некоторое время снова останавливается, поворачивается и так же бодро, как только может, снова идет назад по трещине, и все это время на него светит раннее весеннее солнце, иногда на него дует порыв ветра, вы можете видеть, как муравей борется, чтобы его не унесло ветром, маленький муравей, говорит аббат, качая головой, маленький муравей в глубокой трещине ступеньки, навсегда.

OceanofPDF.com

5

ХРИСТО МОРТО

Он вообще не был тем типом, кто ходит с грохотом, он не был гулким, военным, строгим гусарским типом; но поскольку он любил, чтобы кожаные подошвы его ботинок и каблуки кожаных подошв служили долго, подошвы и каблуки были снабжены настоящими старомодными набойками, которые, однако, так сильно отдавались эхом при каждом его шаге на узкой улочке, что с каждым метром становилось все очевиднее, что эти туфли, эти черные кожаные оксфорды, не относятся к месту здесь, не в Венеции, и особенно не сейчас, не в этом тихом районе, во время этой всеобщей сиесты; однако он не хотел возвращаться и менять их; и он мог бы попытаться ступать тише по старым булыжникам мостовой, но не мог, и поэтому, проходя мимо каждого дома, он постоянно чувствовал, что внутри, обитатели дома осыпают его проклятиями: почему бы ему просто не уйти и не умереть где-нибудь, и что он вообще делает снаружи, да еще такой тип в таких чертовски хорошо подкованных черных оксфордах; он ступал левой ногой, ступал правой, и этого было достаточно, он уже считал само собой разумеющимся, что спокойствие сиесты кончилось в этих зданиях с их закрытыми фасадами, окутанными немотой, потому что здесь, снаружи — благодаря ему — тишина была нарушена; не было ни единой богоданной души в узких переулках, даже туриста, что было редкостью, так что были только венецианцы, там, внутри, с их неудачными попытками сиесты, и он, здесь, снаружи, в своих добротно сшитых оксфордах, так что казалось, что только они двое существуют в самом центре сестьере Сан-Поло, в этом милом и узком лабиринте этим днем - он буквально слышал проклятия, вырывающиеся из-за закрытых деревянных ставен: катись ты в вонючий, гнилой ад вместе с этими проклятыми черными оксфордами - но в этом он был

ошибся, ведь в сладком и тесном лабиринте сестьере Сан-Поло были не только они двое: был еще кто-то, кто в какой-то момент просто появился позади него, значительно отставая, но во всяком случае следуя за ним более или менее с той же скоростью: худая долговязая фигура в светло-розовой рубашке, но такого светло-розового цвета, что она сразу же выделялась, когда этот очень светло-розовый вспыхивал время от времени на повороте позади него; он не знал, когда он к нему присоединился, понятия не имел, когда за ним началась слежка, если вообще была, но каким-то образом он сразу почувствовал, что да, когда он отправился из Сан-Джованни-Эванджелиста, где остановился на одну ночь по адресу Сан-Поло 2366, на Калле-дель-Пистор или Кампиелла-дель-Форнер-о-дель-Марангон, тот определенно не отставал, и даже — он пытался вспомнить — когда он пересекал Кампо-Сант-Стин под ярким солнцем по направлению к Понте-дель-Аркивио, или все же, вдруг подумал он, вполне возможно, что эта фигура уже поджидала его, когда он вышел через двор, открытый небесам, Сан-Джованни-Эванджелиста и вышел из подъезда дома с его элегантной, но бесполезной входной аркой, спроектированной Пьетро Ломбарди, чтобы направиться к Фрари; это было возможно, промелькнуло у него в голове, даже очень возможно, и он почувствовал, что при одной лишь мысли о том, что кто-то хочет на него напасть, у него сжался желудок, и он начал мерзнуть, как всегда, когда ему было страшно; он остановился в конце площади, открывавшейся перед Понте делль'Архивио, словно пытаясь найти верную дорогу, размышляя – как это часто бывает с иностранцами в Венеции – действительно ли хорошо сейчас перейти этот мост или лучше повернуть назад; и он действительно размышлял, но на самом деле только для того, чтобы его ботинки перестали так громко стучать и он мог оглянуться – и он действительно оглянулся – и холодок в его теле превратился из холода неопределенной тревоги в холод

решительно острый страх, и он уже отвернулся, в своих гулких черных полуботинках, к Понте, желая поспешно перейти его, но чего он хочет? — его шаг ускорился от испуга, — ограбить меня? избить меня? ударить меня?

зарезать меня? — ах, как-то нет, он покачал головой, как-то все это было не так, персонаж позади него не производил особого впечатления грабителя или убийцы, вместо этого казалось, что он, гость Венеции, ведет его, тянет, увлекает вперед стучанием своих болезненно гулких оксфордов, или как будто эта в остальном довольно смешная фигура не может устоять перед стуком его ботинок, фигура, которая к тому же была согнута как буква S, с поджатыми ногами, откинутым назад задом, сгорбленной спиной и наклоненной вперед головой, да, сказал он себе, проходя мимо Понте дель Арчивио, нет, он не хочет меня ограбить или убить, этот персонаж в розовой рубашке просто не был грабителем или убийцей, но, конечно, у него мог быть при себе пистолет, кто знает; он всё беспокоился и беспокоился, шагая с неослабевающей скоростью, ничем не показывая, как сильно он боится, он шёл дальше по Фондамента деи Фрари к площади, всё меньше и меньше понимая, что происходит; во-первых, почему он так боится; эта фигура, идущая за ним, явно чего-то хотела, но это ещё не было причиной для такого страха; однако он очень боялся, он это признавал, и это признание становилось ещё мучительнее от того, что он мерз, в то же время чувствуя нелепость положения, ведь вдруг окажется, что всё это просто недоразумение, что эта фигура здесь вовсе не из-за него, а просто случайно, такие случайности часто случаются, и, наконец, на улицах нет никого, вообще никого, ни единой души; вполне естественно, что он тоже направляется туда же и той же походкой, ведь он успел заметить, что жердь не приблизилась, а всё идёт по его следу;

он не отставал, но и не приближался, по мере того как они продвигались вперед, их всегда разделял только один угол улицы, или вообще не было, он отмечал это, и сердце у него замирало в горле, потому что именно сейчас казалось, что расстояние, разделяющее их, каким-то образом стало немного меньше, немного короче