«Опьянение Ноя», которое можно увидеть в Безансоне; и после этого остановиться было невозможно, появился Мишель Лаклотт, указал своим коротким указательным пальцем на

«Христос мертв в сеполкро» и сказал «Беллини», а затем вмешался Анчизе Темпестини, и, наконец, мисс Гоффен, и они сказали «Беллини», точно так же, как и открытки скандально

плохого качества, выставленные на столах за билетной кассой, недвусмысленно указывающие без всяких обсуждений, даже без одного крошечного вопросительного знака в конце, на великого Беллини, несмотря на то, что к тому времени в распоряжении ученых имелось экспертное мнение уважаемого Ганса Бельтинга, считавшего авторство данной картины Тициана самоочевидным, причем таким образом, что он единственный не приводил никаких аргументов, а просто ссылался на «картину Тициана» и все; так что неопределенность могла бы быть абсолютной, если бы Конфратернита — состоящая из более чем нескольких сторонников Беллини — не закрыла вопрос раз и навсегда, объявив Джованни Беллини автором картины, так что после этого никто больше не поднимал этот вопрос, вопрос казался закрытым и вполне мог бы остаться таковым в этой атмосфере взаимоисключающих атрибуций, если бы историк искусства Конфратерниты, доктор Аньезе Кьяри, не была обеспокоена чем-то в этом ценном сокровище Сан-Рокко и не обратила на это внимание доктора Фатимы Терцо, которая незадолго до начала тысячелетия посетила нас из виченцкого отделения Банка Интеза, то есть из Палаццо Леони Монтанори, она сказала, что здесь есть кое-что еще, среди всех сенсационных Тинторетто: маленькая картина, вся она не больше 56 на 81 см, явно принадлежащая традиции imago pietatis как выдвинутое Бельтингом и, следовательно, отсылающее к византийскому наследию; оно было в таком плохом состоянии, что заслуживало небольшого внимания; д-р.

Кьяри многозначительно взглянула на доктора Терцо, которая отвечала за все культурные вопросы в банке, пока та устраивала для нее просмотр в более спокойной обстановке, в маленькой камарилье на втором этаже справа, того, что здесь происходит; это можно было бы, повторила она с невинным лицом, немного подправить, потому что это очень красиво, не правда ли, спросила Аньезе Кьяри и позволила защитной парче упасть перед своей гостьей в узком пространстве камарильи, прекрасно,

– ответил доктор Терцо с изумлением, увидев картину, так что впоследствии, без дальнейших обсуждений, картина попала в руки мастера Эджидио Арланго, и началось всегда рискованное предприятие реставрационных работ, главной целью которого для Аньезе Кьяри и Школы Большого Братства Святого Рокко было остановить очевидное разрушение картины, ее физическую стабилизацию, заявил доктор Кьяри членам совета на голосовании в Коллоквиуме Братства, потому что действительно, в верхней и нижней частях работы, где холст был натянут на подрамник и, таким образом, был натянут сильнее всего, были видны серьезные повреждения, даже невооруженным глазом, так что теперь, когда господин Арланго осмотрел ее более внимательно с помощью увеличительного стекла, чтобы отметить в описи, где именно находятся самые серьезные проблемы и каков их характер, стало очевидно, что если не вмешаться, работа начнет трескаться в течение нескольких лет в этих местах, краска будет отслаиваться прочь, и, следовательно, ущерб, причиненный долгой задержкой, был бы непоправим; но в реставрационной мастерской г-на Арланго они обнаружили также и другие проблемы, здесь пятно, где интенсивность цвета ослабла, там терновый венец, потерявший свои очертания, затем выцветшие греческие инициалы по обеим сторонам головы, и в целом темный, на первый взгляд однородный фон, который уже взывал своими бесчисленными трещинами к руке г-на Арланго; так что, конечно, для всех них — Banca Intesa, г-на Арланго и доктора Аньезе Кьяри — неоспоримым первостепенным намерением было восстановить произведение искусства и остановить его дальнейший упадок; Таким образом, для всех них, но особенно для амбициозного историка искусства, преследовалась гораздо более глубоко скрытая цель: узнать, то есть решить с помощью реставрации, кто на самом деле был истинным художником, и в частности, чтобы они могли сказать, что это был, без сомнения, Тициано, или, без сомнения, Беллини, или, без сомнения, Джорджоне, и коллекция Сан-Рокко обогатилась бы крупным произведением искусства с четкой атрибуцией, чтобы доктор.

Кьяри приходил в мастерскую реставратора почти каждый день, чтобы спросить: Джорджоне? Тициано? Джованни Беллини? —

Господин Арланго, однако, долго не отвечал; кроме того, господин Арланго, с его сморщенным лицом, был человеком довольно неприятного вида, может быть, из-за своего физического уродства, а может быть, из-за чего-то ещё; он был решительно лишён чувства юмора, недружелюбен и молчалив, человек, который не любил, когда в его мастерскую входили незнакомцы; он даже не останавливался, чтобы ответить, если кто-то задавал ему вопрос, а говорил только тогда, когда это было действительно необходимо, а в данном случае это, конечно, было совершенно не нужно, потому что ничего не было определено, да и как вообще можно было что-либо определить; когда они сфотографировали картину со всех сторон, с величайшей осторожностью, и начали вынимать холст из рамы…

даже выяснение того, как выполнить эту задачу, заняло неделю — затем последовал осмотр самой рамы, и доктор Кьяри поняла, что ей придется обращаться с мистером Арланго совершенно по-другому, что лучше позволить ему работать спокойно, чтобы сократить количество ее визитов; более того, она попросила его совета, когда было бы хорошо вернуться, на что, конечно же, на кислом лице мистера Арланго появилась самая широкая возможная улыбка, когда он радостно объявил, Приходите через год, затем, резко отвернувшись от доктора Кьяри, он занялся другой картиной, начав царапать крошечным скребком балки рамы, повернувшись к ней спиной, и широкая улыбка мгновение назад превратилась в затяжную улыбку удовлетворения, обнажив его желтые зубы; Эта улыбка длилась довольно долго, эта неповторимая веселость буквально приклеилась к его кислому лицу, так что желтые зубы, вонявшие никотином, исчезли под обветренными губами на сморщенном лице мистера Арланго только тогда, когда он услышал за звуками скрежета ножа по раме, как кто-то вышел из студии и тихо закрыл за собой дверь.

Г-н Арланго мог бы сказать, что, вопреки всем ожиданиям, картина была совсем не в таком плохом состоянии, как можно было бы предположить на первый взгляд, и он мог бы сказать, что это было связано с тем, что картина уже была отреставрирована пятью или шестью десятилетиями ранее; ибо если, на внутреннем языке г-на Арланго, эту более раннюю реставрацию можно было бы назвать мещанской и безответственной, тем не менее было полезно, очень полезно, что оригинальный холст был подкреплен и затем натянут на другой холст, и укрепленная картина была снова помещена на подрамник; они, однако, прибегли к трем неприемлемым процедурам, как это случилось; во-первых, пробормотал себе под нос синьор Арланго, они не учли, как краска трескалась и отслаивалась от холста; во-вторых — он сосчитал про себя на пальцах — они ретушировали, точнее, перерисовывали правую бровь Христа Господа нашего, волосы Христа Господа нашего и плечо Христа Господа нашего; и три, схватив его большой, указательный и средний пальцы и сжав их в ярости, они просто измазали поверхность картины какой-то дешевой дрянью, какой-то лакоподобной субстанцией, которая со временем окислилась и пожелтела, и на этом судьба картины была решена, потому что это по большей части испортило ее, точнее — и с нарастающей внутренней силой своих слов он ударил кулаком в воздух — они исказили первоначальный эффект картины, изрубив и в конце концов уничтожив саму картину, потому что это привело к изменению всего произведения искусства, что непростительно со стороны реставратора, чье дело как раз и состоит в том, чтобы вернуть произведению дух его первоначального создания, но эти, — мистер Арланго покорно махнул рукой, — они не могли быть реставраторами, реставратор никогда бы так не поступил, такие методы используют только любители, дилетанты-художники, и, произнося эти слова —

дилетанты-художественные халтурщики — мистер Арланго успокоился, потому что, когда в ходе своей работы он вступил в контакт с

дилетанты, он выносил свой приговор, называл их такими, какие они были, и всё, он закончил, больше не беспокоясь об этом, а только о том, как сделать их безвредными, если это ещё возможно; в такие моменты, как сейчас, он погружался в глубокую сосредоточенность, смотрел на картину часами, обдумывая, что нужно сделать, какую работу нужно закончить, в каком порядке её следует выполнять, какие материалы использовать, какие экспертизы провести

– затем он принялся за работу, и в такие моменты его действительно не хотелось беспокоить, да и вообще не хотелось его беспокоить, как уже убедилась на собственном опыте доктор Аньезе Кьяри; поэтому она не могла знать, что происходит в мастерской, ничего об исследованиях, о том, какие материалы используются, какие методы работы и в каком порядке они проводятся – поэтому, когда настал день, то есть когда начались исследования и картина оказалась под освещением специального рентгеновского аппарата, результат оказался настолько удивительным, что даже синьор Арланго вряд ли рискнул не сообщить заказчику, потому что знал, о чем идет речь, и это было вряд ли случайным – установить, другими словами, кто был художником – хотя, внимательно рассмотрев картину, ему уже стало ясно, по характеру рисунка и различному качеству деталей, что работа была результатом усилий не одного, а двух художников; но сам он был весьма удивлен, когда — просвечивая картину рентгеновскими лучами, замечая разницу в пигментах, а также в слоях имприматуры и грунтовки, лежащих друг на друге, пытаясь определить их качество, состояние и вид — он мельком увидел имя, подпись, написанную в обычной манере чинквеченто на самой деревянной доске; она была помещена намеренно — или, во всяком случае, до начала написания работы — в пространство картины: тогда он больше не колебался, он уведомил Конфратерниту прислать кого-нибудь, так как у него было что-то важное для показа на картине, так что после того, как доктор

Аньезе Кьяри из Сан-Рокко приехала снова, господин Арланго просто положил снимок за рентгеновский аппарат, выпроводил гостя из мастерской, нажал на пульт в руке, вынул предметное стекло и проявил его, и только тогда он позвал ожидавшую в коридоре гостью обратно, усадил ее на стул, но ничего ей не сказал, вообще не произнес ни слова, только схватил рентгеновский снимок, теперь висевший на веревке, натянутой поперек окна мастерской, и протянул ей, молча отошел к своему рабочему столу и сделал вид, будто снова что-то царапает; но все это время он наблюдал за клиенткой, которая некоторое время молча смотрела на снимок, затем встала со стула, подойдя поближе, чтобы лучше видеть при свете, но сомнений не было: в левом верхнем углу рентгеновского снимка было разборчиво написано имя ВИКТОР, а с другой стороны БЕЛЛИНАС и д-р.

Кьяри просто смотрела, и она не хотела верить тому, что видела, потому что этого просто не могло быть, и она просто смотрела, смотрела на имя, ее взгляд то приковывался к Виктору, то к Беллинасу, было немыслимо, чтобы этот почти безымянный никто мог... это было невообразимо, никто не собирался ей верить, но все же совет Сан-Рокко, все ждали

с

батед

дыхание

для

ее

церемонный

объявление: мои дорогие коллеги, было установлено, без всяких сомнений, что создателем этой работы является Тициано, или, мои дорогие коллеги, теперь нет никаких сомнений в том, что картина была написана Джорджоне, или, возможно, я имею удовольствие сообщить вам, что в результате наших расследований создатель этой исключительной работы больше не будет предметом неопределенности, поскольку было доказано, что автором является Джованни Беллини и никто другой — за исключением того, что это был кто-то другой, подумала про себя Аньезе Кьяри и, испугавшись, решила, что лучше снова сесть в кресло, потому что имя наконец-то стало так ясно читаемым, Виктор Беллинас, который был не кем иным, как Беллини — великим

Беллини, самый неутомимый помощник Джованни, о котором — доктор Кьяри пыталась вызвать из памяти — мы почти ничего не знаем, настолько он был незначителен; конечно, есть, пожалуй, одна или две картины, которые можно приписать ему, «Распятие, обожаемое преданным» в музее Каррары в Бергамо, и, может быть, несколько других; более свежее воспоминание о картине, возможно, о двух молодых людях, всплыло из памяти доктора Кьяри, но на самом деле он не был известен как художник, а был лишь помощником художника, которому Беллини оставил часть своего состояния, то есть после потери жены и смерти сына, и он больше не женился, у него не было наследников, поскольку его плохие отношения с братом Джентиле, а также его еще худшие отношения с отцом Якопо были общеизвестны в то время, поэтому для него казалось бы наиболее уместным усыновить этого верного, трудолюбивого, заслуживающего доверия помощника, этого Витторе ди Маттео, как его первоначально звали, усыновить его просто как своего внука и завещать ему самое ценное из того, что останется после его смерти, то есть мастерскую, считавшуюся самой прославленной в Венеции в 1516 году, когда умер Беллини; это было завещано как наследство ученику самого известного художника Венеции как главное достояние, наряду с, как теперь казалось, одной или двумя незаконченными картинами; она тут же встала со своего места и, пока мастер-реставратор продолжал соскребать, демонстрируя величайшее безразличие к делу, снова подошла к картине, посмотрела на нее более внимательно и, возможно, не так случайно пришла к внезапному выводу, к которому пришел мастер мастерской в самом начале, ибо теперь она сразу увидела, что голова, ну, она как-то отличалась от целого, восхитительная сама по себе, в то время как все остальное, казалось, было написано в совершенно иной, гораздо худшей манере: это было мгновение, но Аньезе Кьяри сразу поняла, что голова принадлежала Беллини, а остальное было завершено после смерти его великого наставника Витторе ди Маттео, прозванным