прежде всего они сами должны полностью понимать, что кайген сики — это публичная церемония, и может быть много участников, здесь будут настоятель монастыря Нандзэн-дзи, и настоятель монастыря Тофуку-дзи, и довольно много мирян, они должны быть готовы к этому, и они должны подготовиться к этому — это правда, — перебивает сикарё, — но так много уже произошло, давайте не будем забывать, — говорит сикарё, слегка обиженно, — сколько уже сделано, особенно под его, сикарё, руководством, потому что, пожалуйста, любезно рассмотрите, уважаемый настоятель, все бесчисленные приглашения, написав их, вложив в конверты, запечатав их, надписав их, отправив по почте, затем все планирование: кто будет принимать гостей, где они будут размещены, какие монахи будут принимать посетителей; затем заучивание, здесь дзикидзицу чинно подхватывает нить обсуждения, обучая их сутрам, которых они никогда прежде не слышали, вбивая им в головы дхарани, сверля их на тему, кто, куда и когда должен идти, сколько раз я сам пытался с ними, вздыхает дзикидзицу, сколько раз — хорошо, говорит настоятель с примирительным выражением, но затем снова чешет свою свежевыбритую голову; все это хорошо, но все явно согласны, что без ошибок дело не обходится; время поджимает, поэтому у него нет желания продолжать бесплодную болтовню на эту тему, начнем с завтрашнего дня, каждый со своей задачей, с удвоенным рвением; и вот так они это и оставляют, с удвоенным рвением, все монахи, принимающие участие в обсуждениях, принимают это, просто начиная со следующего дня настоятель каким-то образом не чувствует этого удвоенного рвения, или каким-то образом вообще не замечает, что рвение того, кому поручено муштровать монахов в данной задаче, удвоилось, настоятель ходит по монастырским комнатам, он слышит, как монахи читают сутры, он внимательно наблюдает, когда дзикидзицу или роси проводят репетицию в хондо, и он видит то, что видит, он просто трет и все более нервно трет свой череп, который, по мере того как волосы начинают

снова прорастает, становится всё более зудящим, потому что он слышит, видит, чувствует, что это не только не безупречно, не только ещё не правильно, не говоря уже о совершенстве, но и никогда не будет таковым, учитывая материал в Дзэнгэн-дзи, который они способны вызвать; это никогда не будет лучше этого; он шагает взад и вперед от западных ворот к восточным, от северных ворот к Санмон, и вот однажды его внезапно наполняет спокойствие, ибо он чувствует, что принял, каким-то образом, в ходе вещей он смирился с этим: что они такие, какие они есть, и не лучше, он сдался: что собранные таким образом, от роси до баттана, от сикарё до какурёося, от дзюсёку до энсурё, они всецело способны на это, и это восприятие на этот раз не наполняет его печалью или еще большей нервозностью и неудовлетворенностью, а скорее спокойствием, это намерение, говорит он себе вечером перед сном, если намерение правильное, то нечего больше желать, так что на следующий день, созвав монастырское руководство для обсуждения, точная дата и время доставки, а также кайген-сики, определены, письмо уже отправлено Киото, и уже приходят отклики от приглашенных, выражающие, как это замечательно, дата — середина марта — идеальна, они будут здесь, все идет безупречно, и уже пришло время монахам приступить к саму, то есть они начинают чистить и убирать так, как никогда раньше, далеко превосходя обычную уборку, они принимаются за уборку зданий изнутри, они принимаются за уборку монастыря снаружи, метла и швабра появляются в каждом углу, снаружи, во дворе, на заднем дворе и в самом дальнем дворе, не остается ни одного квадратного метра, где бы не ощущалось присутствие граблей и метлы, лихорадка всеобщая, она уже заразила всех, великий день приближается, они достают и еще раз осматривают свою одежду, чтобы убедиться, что

между коромо и оби, кэсами и кимоно — все в порядке, они достаточно чистые, выглаженные, неповрежденные, они подходят для великой церемонии кайген-шики; и все находят, что каким-то образом... все готово, это странно, но наряду с общим и отрадным волнением, будет также, все более крепнущая среди всей монашеской общины, внутренняя уверенность, что во время предстоящей церемонии все будет хорошо, все пройдет чинно, по мере приближения великого дня все меньше будет видно обеспокоенных лиц, дэси, баттан или дзися бегают туда-сюда, и на каждом лице радостное ожидание, так что когда однажды поздно утром, почти в то же время, что и первая дневная трапеза в монастыре, придет новость о том, что специальный развозной фургон с их Буддой отправился, монахи радостными глазами дадут знак, что они поняли, это началось, хотя по общему мнению кайген сики на самом деле не должен начинаться здесь, в хондо, когда они входят, но когда специальный развозной фургон из далекого Киото выедет из ворот Бидзюцу-ин, пересекая еще спящий город, Доехав до Такэда Кайдо, срезаем путь на юг до перекрестка Такэда и там поворачиваем на девяносто градусов налево на шоссе Мэйсин, проезжаем сто семьдесят километров от Оцу мимо Хиконэ и Майбары до Сэкигахары без остановки, как это происходит прямо сейчас, и через полчаса компетентный водитель сворачивает на указанном съезде со скоростного шоссе Мэйсин, и даже если он теперь едет немного медленнее, чем по шоссе, он все равно, несмотря на все изгибы, повороты и крошечные деревушки, вовремя добирается до Икиномии и без колебаний находит дорогу на Инадзаву, а в Дзэнгэндзи, словно почувствовав, где он находится, западные ворота, как раз когда он появляется в конце улицы, ведущей к ним, открываются случайно, и никого не беспокоит тот факт, что еще до прибытия водителя ворота продолжали открывать

Снова и снова, выглядывая наружу, чтобы убедиться, что он уже здесь, мы открыли ворота совершенно случайно именно в тот момент, когда он появился в конце улицы, как позже рассказывали дэси, ожидавшие у западных ворот, поэтому мы просто оставили их открытыми, на самом деле, как они потом рассказывали дальше, просто так случилось, что сикарё прямо тогда отдал нам приказ открыть все ворота, и мы их открыли, что и произошло на самом деле, потому что на самом деле, согласно первоначальному плану, разработанному настоятелем и другими во время последних совещаний по планированию, именно они должны были открыть ворота монастыря не в обычный час, а скорее во время прибытия фургона, то есть Будды Амиды, они открыли западные, восточные и северные ворота, и даже Санмон, и именно с этим, открытием Санмон, монахи Дзэнгэндзи сообщают жителям Инадзавы, что их радостно приветствуют в этот знаменательный день, поскольку в рамках редкой церемонии, их самая святая из святынь, ныне восстановленная, будет возвращена на свое законное место, и в той же степени, в которой граждане Инадзавы год назад остались равнодушными к известию о тайной прощальной церемонии, теперь с Праздником Возвращения Будды, тронутые возможностью увидеть сегодня красочное, уникальное и редкое событие, они идут в Дзэнгэндзи, весть разносится повсюду, на этот раз это действительно стоит того, и поэтому город отправляется в путь от текстильных фабрик и рядов машиностроительных заводов, уже около семи утра несколько сотен собрались во дворе храма напротив Зала Будды; их не менее трехсот, один из молодых монахов, его глаза блестят, но он боится преувеличения, шепчет с осторожной оценкой на ухо дзюсёку; триста, повторяет настоятель остолбенел; да, по крайней мере, — немного неуверенно повторяет мальчик, не зная, мало это или много, и, съежившись, не отходит от аббата, как бы говоря, что, возможно, он не прав, но

как он мог точно сказать, сколько их, то есть он не мог взять на себя никакой ответственности за свои слова; триста, снова бормочет себе под нос настоятель, раздраженно, и дает знак мальчику, что нет никаких проблем, что он сомневается не в словах мальчика, и не из-за них у него плохое настроение, а скорее, как мы сможем здесь передвигаться, говорит он вслух, так что мальчик слышит это, и беспокойство мальчика утихает — столько людей не поместится в хондо; он разводит руками в стороны в сторону мальчика, который, конечно, тоже начинает беспокоиться, ведь сам настоятель говорит с ним о таких судьбоносных вопросах, но в то же время и о печальных, ведь новость, которую он принес, огорчила настоятеля, ну, ничего, он машет рукой, улыбается дэси и отправляет его куда-то с поручением, а тот уже вышел из своих покоев, чтобы найти двух почетных гостей, двух настоятелей из Киото, с которыми он проведет церемонию кайгэн сики — поскольку все равно это весьма благоприятно, так как ответ на его вопрос пришел из Киото месяцами ранее, наиболее благоприятно провести церемонию в присутствии трех настоятелей — и настоятели хорошо спали, говорят они, и это видно по их пухлым веселым лицам, когда они входят — он подходит к ним, приветствуя их тремя глубокими поклонами — что они спали действительно хорошо, сладко, как спят дети, повторяют они; После предписанного ритуала они получают приветствие хозяина, затем все вместе выходят из здания, толпа расступается перед ними, впереди идет настоятель Нандзэн-дзи с двумя сопровождающими его монахами, а за ним настоятель Тофуку-дзи также с двумя сопровождающими монахами, и в конце идет хозяин-настоятель среди своих дзися, они проходят таким образом через середину широкого двора, где к этому времени может быть даже тысяча человек, и входят, в том же порядке, в хондо, где с правой стороны, в предписанном порядке, находятся старшие монахи, с левой стороны - младшие унсуи, дэси, баттаны и так далее, все

лицом друг к другу, а сзади, рядом с главным входом, располагаются дзикидзицу и музыканты, так что за ними могут наблюдать миряне, просто любопытствующие и туристы, затем в тишине раздается высокий звенящий звон сёкэя, и прихожане с тремя настоятелями, стоящими перед алтарем Будды впереди, преклоняют колени, затем другой музыкант бьет в хокку, большой барабан, и в этот момент настоятели встают; все это исполняется три раза подряд: звон сёкэя, преклонение колен, удары хокку; вставание, сёкэй, преклонение колен, большой барабан; вставание — и затем то же самое в последний раз, и вот дзикидзицу уже ударяет в большой барабан, звучит и мокугё, и собравшиеся складывают руки в жесте гасё-ин — как и настоятель, который теперь, повернувшись налево, делает два с половиной шага, затем, повернувшись направо, подходит к подставке для благовоний, затем становится на колени и встает, чтобы поклониться алтарю, где будет помещен Будда, затем он становится на колени, встает, снова подходит к подставке для благовоний, берет правой рукой палочку благовония у своего помощника, держа ее горизонтально обеими руками между большими и указательными пальцами, и поднимает ее к бровям, затем он становится на колени с ней и встает; левой рукой он сажает ее в вазу, наполненную пеплом, а затем делает то же самое с другой палочкой благовония с правой стороны вазы, а затем с третьей палочкой благовония; кажется, суть дела в том, что он всегда берет его правой рукой, затем поднимает обеими сразу, чтобы держать его горизонтально, а левой рукой опускает его в пепел, в то время как его взгляд обходит всю курильницу, затем он кланяется алтарю, складывает руки вместе, делает два с половиной шага вправо, затем еще раз движется вправо и с этим возвращается на свое место, затем, повернувшись налево, делает еще два с половиной шага и встает перед главной молитвенной скамьей, которая поставлена между тремя настоятелями и алтарем, но к тому времени

Чтение первой великой сутры уже давно начало звучать в ритме мокугё — Священной Водной Молитвы, обращенной к Махасаттве Бодхисаттве, за которой следует краткое трехстрочное обращение к Авалокитешваре, так что церемония затем выходит за рамки молитвенной деятельности, то есть, в то время как все собрание звучным хором, под руководством голоса дзикидзицу, поет в особом унисон: все, что нечисто, грязно, разложилось и нечисто, теперь делается здесь чистым; настоятель медленно кланяется алтарю, затем поднимает заранее приготовленную маленькую чашу с водой, в которой цветет одна-единственная крошечная веточка дерева, он поднимает маленькую веточку средним и указательным пальцами левой руки, затем средним и указательным пальцами правой руки сгибает ее в кольцо так, чтобы основание стебля проходило сквозь нее, завязывая кольцо в себя, как раз в тот момент, когда сутра, голосом дзикидзицу, поднимаясь из хора, указывает, что весь этот зал и все это место очищаются этим моментом ритуала и молитв, голос дзикидзицу парит над хором монахов, который порой, кажется, отзывается высшими возвышенностями в каком-то далеком, очень далеком согласии — тогда, вместе с затихающим звоном гонга, замирает очарование этого очищения, и с этого момента, довольно долго и без дзикидзицу, только У прихожан есть слово, слово, которое сейчас никто не понимает, а может быть, и никогда никем не понималось, и собравшиеся сейчас произносят его на ломаном санскрите:

НА МО ХО ЛА ТА НЕТ ТО ЛА ДА ДА

НА МО А ЛИ ЙЕ П'О ЛУ ЧИЕ ТИ ШУО

ПО ЛА ЙЕ ПУ ТИ СА ТО ПО ЙЕ МО

ХО СА ТО П'О ЙЕ МО ХО ЧИА ЛУ НИ. . .

и мокугё бьётся в том же ритме, что и слова, и время от времени звучит большой гонг, собравшиеся с уверенностью и явственно произносят то, из чего никто не понимает ни единого слова, но они знают, что кинхин

следует далее, то есть с этого момента они сходят со своих мест и гуськом, друг за другом, обходят большой зал, с дзикидзицу впереди, за ним мокугё-загонщики, и только затем монахи, согласно рангу, возрасту, авторитету и предписанному порядку, идут по кругу, произносят священные дхарани, звучащие на непонятном им языке; последними идут женщины и в самом конце три настоятеля с сопровождающими их монахами, они просто кружат и кружат вдоль стен зала, вдали от алтаря; и чтобы шествие наконец подошло к концу, хозяин-настоятель останавливает своих коллег, когда они достигают места перед алтарем, образуя дугу, затем они занимают свои первоначальные места — и прихожане также возвращаются на свои первоначальные места — дзикидзицу снова встает у главного входа, откуда он руководит церемонией, он возвышает свой голос и этим возвышенным голосом произносит последние слова дхарани, согласно которым: