его Концерт для оркестра, который я, уверен, слушал сотню раз, и должен признаться, что всякий раз, когда я слушал его отдельно, у меня на глазах всегда были слёзы, потому что в определённый момент, в предпоследней части, в нём есть мелодия для струнных, которая настолько грустная, настолько грустная, что у меня каждый раз перехватывает дыхание, хотя, как я уже сказал, кроме этого Концерта для оркестра я больше ничего у него не знаю, но благодаря этому Концерту я знаю его имя, и эти рукописные ноты были о нём, возможно, слишком длинные, и здесь мне стыдно признаться, что я не знаю, как правильно пишется это имя, и у меня больше нет рукописных нот, которые я, естественно, выбросил, но в имени композитора есть ударение над одной из гласных, так что это либо Барток, либо Барток, я не уверен, который из них, и, в общем-то, это не имеет значения, тем более, что там, где я сейчас нахожусь, я не могу это посмотреть, важный момент в том, что этот Барток искал убежища в Штатах во время так называемых зловещих политических перемен в Европе, то есть наступления нацистов, я думаю, это было в 1941 году, не так ли? Да, я помню, это был 41-й, когда он прибыл сюда, в Нью-Йорк, или, скорее, в Бронкс, в Ривердейл. Однако, как я позже где-то прочитал, после того как я заинтересовался тем, что лежало в основе этого Концерта для оркестра, потому что, по правде говоря, я люблю досконально разбираться в вещах, я обнаружил, что печальная мелодия, которую, как это ни странно, я слушал сразу после того, как моя жена ушла от меня навсегда, снова и снова всю ночь

— быть может, всего лишь иронический намёк, карикатура на мотив шовинистической оперетты, то есть, вероятно (слово было подчеркнуто в рукописных заметках, именно так, как я люблю подчеркивать всё, что считаю очень важным!), было сочинено среди сложных скорбей от нахождения себя так далеко от родной земли, и, кроме того, к тому времени он был тяжело болен и умер именно здесь, на Манхэттене, который он тоже ненавидел, вскоре после этого, но в том самом доме в Ривердейле, который составитель заметок указал по адресу Кембридж-авеню, 3242,

не было никаких знаков, никаких поминальных знаков, даже засушенного букета цветов, ничего, ничего, что указывало бы на то, что всемирно известный Барток проживал здесь некоторое время ближе к концу своей жизни, отметил этот составитель заметок, хотя он не упомянул о том, что я узнал сам, что композитор переехал из этого здания примерно через два года и вел более или менее бездомное существование изгнанника в ряде отелей, курортов, санаториев, а затем ближе к концу, в течение нескольких месяцев в 1944–45 годах, жил в маленькой двухкомнатной квартире на Западной Пятьдесят седьмой улице, пока не оказался в последней печальной больничной палате в больнице Вест-Сайд, все это не было упомянуто неизвестным составителем заметок, как и тот факт, что, когда композитор был похоронен в деревне под названием Фернклифф, на его похоронах присутствовало в общей сложности десять человек, факт, который не был упомянут нашим составителем заметок, скорее всего, потому, что его больше интересовали концертные выступления Бартока, поскольку в основном это были тома с отвратительными рецензиями из американской прессы, которые он оставил после себя, читая стол в комнате, вместо—

и я запишу это просто для уверенности, потому что не могу вспомнить, отмечал ли я это раньше, а сегодня мне не хочется возвращаться — вместо того, чтобы вернуть их туда, куда наши правила требуют их возврата после использования, ну что ж, некоторые люди такие, на самом деле они все такие, за исключением того, что они контролируют себя, иначе они, скорее всего, все оставляли бы запрошенные книги, как собаки, простите меня еще раз, оставляют свои экскременты, только они боятся выговора, если не вернут книги на указанную полку, поэтому они возвращают их, по крайней мере, большинство из них так делают, но вы всегда найдете одного или двух, как бы их назвать, нерадивых типов, таких как мой конспектировщик, но этого я могу простить, потому что как ни посмотри, я обязан этой грустной историей ему, дело не только в том, что она грустная, но и в том, что она имела для меня неотложное значение, потому что этот человек в конце своих заметок несколько раз нацарапал, без всякой связи с тем, что произошло до или что было

после этого, и фактически после этого он больше ничего не написал, остальная часть страницы осталась пустой, после

Барток в безымянном здании

Барток в безымянном здании

и это все, что вызвало у меня странное чувство, что все это выглядело предопределенным, или как будто он оставил мне заметки, поскольку судьба этого Бартока имела сверхъестественное сходство, ладно, я преувеличиваю, скажем так, она имела частичное сходство с судьбой великого Мелвилла, поскольку к обоим этим людям фактически относились как к неизвестным, Мелвилл начал забываться из-за Моби Дика, пока он действительно и окончательно не был забыт, по сути, до того времени, когда, примерно через двадцать или тридцать лет после его смерти, начало формироваться Возрождение Мелвилла, и с этим, изящно и постепенно, они заперли его — и повернули ключ! — среди великих американских классиков, тогда как Барток, несмотря на Концерт для оркестра, собственно говоря, так и не был по-настоящему обнаружен, тем не менее, оба случая являются, одним словом, типичными нью-йоркскими историями, ну же, могли бы вы сейчас сказать, пожалуйста, избавьте нас от такого надуманного сравнения, на что я отвечаю, нет, вовсе нет, и на самом деле все С самого начала и до конца этой моей истории именно такие «так называемые» совпадения продвигали меня вперед, и поэтому я уверен, что это небольшое отступление о Бартоке должно быть в моей истории, потому что, хотя рядом со входом в дом 104 по Ист-Твенти-Сикс-стрит и существует исторический указатель, он такой крошечный!!!

что не нужно быть Лоури в его чрезмерно приподнятом настроении, чтобы не заметить здание, которое тогда еще не имело опознавательных знаков, поскольку то же самое может случиться и с сегодняшним энтузиастом, ищущим

для этого исторического маркера, потому что тот, что там установлен, благодаря злой хитрости его размера и расположения, по сути скрыт, как будто его там вообще нет, другими словами, и я хотел бы отметить это здесь, в своей записной книжке, есть определенный вид величия, который (и давайте скажем это без всякой проклятой романтизации) потомство просто предпочитает не показывать, не из-за какой-то неряшливой легкомысленности, а потому, что потомство никогда их не понимает, те, что на этих памятных досках, и рассматриваемые с этой точки зрения, Концерт Бартока или «Моби Дик» Мелвилла, хотя оба эти произведения существуют, и мировая слава их создателей не была отозвана, хотя я сомневаюсь, что мои коллеги в библиотеке так же хорошо знакомы с Концертом, как с «Моби Диком», но это неважно, эти произведения существуют, и одно из них — возможно — все еще читают, а другое — возможно — все еще иногда исполняют, но на самом деле оба произведения продолжают быть окутаны тотальным непонимание, ибо я убежден, что не только его современники не понимали Германа Мелвилла, но даже и сейчас его не понимают, сейчас, когда я это пишу, и, более того, его даже не читают — ну ладно, поднимите руку, если вы прочитали «Кларела» от начала до конца или даже «Мошенника»!!! — и никогда его не поймут, за исключением одного-двух экземпляров, таких как я, которые, даже если и не дойдут до стадии понимания, то хотя бы воздадут почести, и хотя такие люди, как я, и прочая мелочь всегда будут существовать, все равно, поможет ли это?!, нет, совсем не поможет!, будем откровенны!, из-за того, кто мы, из-за того, кто я, почему даже моя жена не могла меня выносить (и позвольте мне повторить: не без оснований), так или иначе, около месяца назад на меня нахлынула эта история с Бартоком, и я хотел поскорее записать ее, чтобы не забыть, но потом забыл об этом, потому что так много всего произошло и продолжает происходить со мной меня день за днем, так что огромный задел всегда оставался, и остается до сих пор, так много осталось из этих блокнотов, вещей, которые должны были быть

включено, и должно быть включено сейчас, но неважно, давайте обо всем по порядку, потому что, если моя память мне не изменяет (а она мне не изменяет, она мне совсем не изменяет, но неважно), скажем, мы вернулись туда, где я иду по маршруту Мелвилла и все время осознаю, что рядом присутствует Лоури с его поклонением Мелвиллу, а также Вудс с его зажигательными видениями, оба идут тем же путем, что и Мелвилл, и поэтому они пришли в одно и то же место, это сейчас очень важно — мне случайно удалось наткнуться на правильные слова для того, что я хочу сказать, потому что я непременно собирался записать это своей шариковой ручкой Parker, прямо здесь, прямо в центре событий, это то самое место, куда я направлялся в этой истории, или куда направлялись Мелвилл, Лоури и Вудс в своих историях, с трех разных направлений, но в одно и то же место —

хотя здесь я должен уделить немного больше внимания подстрекательскому подстрекательству Вудса, которое вы, если мне все равно, можете также называть архитектурой а-ля Вудс, суть которой так же трудно понять, как и легко исказить, говоря или, в моем случае, записывая его работу, очарованный Вудсом с первого взгляда на его рисунки, прямо на самой первой фазе моего знакомства с его творчеством, прежде всего потому, что здесь был архитектор, который совершенно не интересовался, были ли реализованы его архитектурные проекты, на самом деле у меня было и до сих пор есть определенное впечатление, что он никогда не намеревался, чтобы его проекты были фактически реализованы, поскольку это были не совсем архитектурные проекты в строгом смысле, а скорее чертежи архитектора, графическое выражение всех его идей — и здесь, сделав глубокий вдох, позвольте мне записать это еще раз: идеи, не столько об архитектуре, сколько о самом мышлении, о способах, которыми мы можем думать об архитектуре, и вместе с тем о вещах в целом, распознавая таким образом сущность предмета чего никто никогда не имел прежде, так что теперь мы можем начать говорить об этой сущности, или в его случае, делать рисунки о ней, и

Теперь я должен добавить, что у меня есть подозрение, что Вудс мог подвергаться телесным наказаниям в школе, его отец был солдатом или, скорее всего, военным инженером, давайте отполируем эту картинку, чтобы она стала красивее, потому что у меня есть основания полагать, что уже в детстве Вудс отвечал на проблемы исключительно с помощью рисунков, и что это, рано или поздно, должно было раздражать его учителей, а возможно, и его отца, на одной из военных баз, где он провел свое детство, они могли спросить его, например, когда была Великая французская революция, или когда был опубликован «Капитал» Карла Маркса, или почему ты не закончил домашнее задание, и в ответ он рисовал, скажем, Париж, где все было искажено и перевернуто с ног на голову по сравнению с общепринятым образом Парижа, или рисовал конструкцию оружия, которое самоуничтожается, вот что я себе представляю, его детство не могло быть легким, хотя и наглядным, ну, неважно, откуда мне знать, Я просто играю словами, вполне возможно, что его ласкали, укачивали и гладили по голове до того момента, как он впервые оказался в архитектурном бюро, которым как раз и была контора Сааринена, где он даже получал зарплату за чертежи, кто знает, неважно, важно то, что около сотни раз я просматривал его брошюры, монографии, альбомы и наброски в «Радикальных реконструкциях», «Один-пять-четыре», «Шторм и падение», «Земля» и в «Войне и архитектуре», и я думал, что, ладно, все это поразительно и дает хорошее представление о способе мышления Вудса, но для меня вся его жизненная работа каким-то образом указывала в определенном направлении, а именно к его проекту под названием «Нижний Манхэттен», это был тот, который, как бы это сказать, не только поразил меня, но и ошеломил, лишил дара речи то, что я увидел на этом рисунке, а затем я начал читать те краткие и еще более краткие тексты, заявления, которые он сделал или написал об этом проекте и нашел такие предложения, как

Почему историю места всегда следует понимать как нечто само собой разумеющееся?

будущее будет одинаковым, всегда данным?

что сразу же сбило меня с ног и, конечно, тут же заставило вспомнить Мелвилла, мучительную манеру мышления Мелвилла, то, как он начинал что-то болтливым тоном, а затем через несколько строк мы приходили к сути, к универсальности, к связности Человека и Земли, или что-то в этом роде, да, только Мелвилл был способен поразить меня ходом своих мыслей, я приведу вам пример, который я искал, только я не могу его сейчас найти, черт с ним, ну и ладно, но нет, погодите, вот он, Ахав обращается к отрубленной голове кита, как Гамлет обращался к черепу, вот он,

«Говори, о великая и почтенная голова»,

пробормотал

Ахав,

"который,

хотя

не украшенный бородой, но здесь и

там видишь седой от мха; говори,

Могучая голова, поведай нам тайну, что в тебе. Из всех ныряльщиков ты нырнул глубже всех. Голова, над которой теперь сияет верхнее солнце, двинулась

среди оснований этого мира. Где

незарегистрированные имена и флоты ржавеют, и

Несказанные надежды и якоря гниют; где в

ее смертоносная сила, этот фрегат земля усеяна костями миллионов

утонул; там, в этой ужасной водной стране, был твой самый родной дом. Ты

побывал там, где не ступала нога ни колокола, ни водолаза;

спал рядом со многими моряками, где бессонные матери отдали бы свои жизни

Положите их. Ты видел запертые

влюбленные, выпрыгивая из своих пылающих

корабль; сердце к сердцу они затонули под

ликующая волна; верные друг другу, когда небеса казались им ложными. Ты

увидел убитого приятеля, когда его бросили

пиратов с полуночной палубы; часами он падал в глубокую полночь ненасытной утробы; и его убийцы все еще