его матери, и, конечно, постоянной нехватки денег, но мне не нужно продолжать перечисление всех тысяч пунктов повседневной травмы, потому что, как я уже сказал, была тысяча и одна вещь, которая могла и мучила его, и действительно мучила, и да, в течение всего этого времени, даже когда Пустота Бытия, с которой он никогда не переставал сталкиваться, делала его бессильным действовать, ВСЕ ЭТО ПОКА его связанность была нетронутой, да, он был неспособен отключиться, несмотря на эту тысячу и одну ношу на его плечах, и я даже не упомянул, что мы ничего или почти ничего не знаем о его жизни как таможенника, потому что я забыл сказать, что меня интересовал только тот Мелвилл, который стал таможенным инспектором в 1866 году, поскольку я работал под впечатлением того, что завязалось внутри него к 1866 году

составляли то, что было по-настоящему значимым в его жизни, и к тому времени он уже давно оставил позади «Моби Дика», к тому времени стало очевидно, что он потерпел неудачу с «Моби Диком», что, с моей точки зрения, кажется совершенно абсурдным, как можно потерпеть неудачу с «Моби Диком»?!.. это все равно что сказать, что «Илиада» провалилась, или «Божественная комедия», и я размышлял об этом, еще вернувшись в библиотеку, листая страницы Хершеля Паркера и Джея Лейды, вот этот человек с «Моби Диком» за спиной, а перед ним унизительный факт рецензий и цифр продаж и большая бутылка бренди, я мог представить себе этого Мелвилла, и мне сразу стало ясно, что с этого момента Мелвилл становится гораздо более заметным, чем-то вроде Венеции зимой, как Венеция каким-то образом становится более заметным в это туманное, дождливое, холодное время года, черт знает, почему или как это может быть, но так оно и есть, и так было с Мелвиллом, с того времени, как он начал ходить на таможню, он стал для меня понятным, конечно, невыносимо напыщенно утверждать подобное или даже думать так, потому что дело не в том, что я его понимал, а в том, что я находил

Мелвилл, да, это больше похоже на правду, это не только скромнее, но и точнее, потому что то, как он начинал свою ежедневную прогулку в сторону Бродвея, затем садился в конный омнибус до Тринадцатой улицы, а оттуда шел пешком по Гансвурт-стрит к своей Хижине, или позже выходил где-нибудь на Вест-Сайде, чтобы пройтись вдоль Гудзона до Хижины, а затем вернуться домой, теми же маршрутами, шесть дней в неделю, и из всего этого каким-то образом складывалась картина того, кем был этот Мелвилл, как ему было с ним и с его связью с всеобщим, и регулярный ежедневный маршрут и так далее, и, конечно, совсем нетрудно было связать со всем этим Лоури, поскольку он всегда был рядом, а затем и Вудса, поскольку, в конце концов, как свидетельствуют поразительные видения, которые я видел в его рисунках, он без усилий достигал связи с всеобщим, и как только я представлял себе Вудса, идущего в ту таверну или в свой магазин художественных принадлежностей, я мог Видите ли, Вудс уже был связан, вот как это было, я продолжал искать их следы, вот и всё, я старался тщательно идти по их следам, оставаясь на их тропах в знак почтения, следуя туда, куда они вели, и, конечно, в то же время я, в некотором смысле, фактически шёл в их компании, так что после серии этих прогулок я сам присутствовал (хотя и в своей всегда скромной, недостаточной манере) в тех местах, где каждый из этих гениев, должно быть, выразил свой особый гений, первый

/Мелвилл/ осмеливаясь бомбардировать Скалу вопросами, монотонно

мучительный до безумия

вопросы этой Пустоты, да, подвергая сомнению этот управляемый Сатаной Мир, второй /Лоури/ интуитивно обнаружив на этой же Скале (то есть, фактически, через Мелвилла), что он сам обладал до самоуничтожающей степени огромной смелостью задавать подобные вопросы, фактически все виды подобных мучительных вопросов, и, наконец, третий

/Вудс/, с одной стороны, идентифицируя, то есть, рисуя в своих альбомах и таким образом привлекая внимание к этой Скале Манхэттена, а с другой стороны, обладая

мужество поразмышлять совершенно оригинальным образом о самой концепции катастрофы и опустошения, о том, что катастрофы — игнорируя пока вопрос о катастрофах, порожденных человеческим злом — и возникающие из-за них руины не являются смертоносными продуктами враждебных, античеловеческих сил, которые мы должны смести, скрыть и сделать вид, будто их никогда не было, а являются просто драматическими моментами в нашем текущем, естественном и по природе сатанинском существовании, и на самом деле, вместо репараций, ждали того ясного признания, которым Вудс наделил человечество и культуру, которую человечество создало, с зажигательным достоинством, потому что он представлял себе реальность вселенной, присутствующей во всей ее непосредственности, реальность, не нуждающуюся ни в каких посреднических силах для утверждения своего присутствия, поскольку она непосредственна и присутствует, когда земля сотрясается и разрывается на части, непосредственна, так же как когда одна водородная бомба приводит к гибели миллионов, и поэтому Вудс заявил, что все наши попытки скрыть эту непосредственность ложны и лживы, потому что вселенная, по отношению к нам, действует в своей разрушительной природе — проявляя свои действия иногда через себя, иногда через человечество — вот что говорил Вудс, и, согласно свидетельству его рисунков, это знание было там, где он приходил во время тех прогулок по Манхэттену, сидя между 3 и 5 часами вечера в самом тихом уголке своей любимой таверны, или когда, закончив альбомы для рисования, он шел в магазин художественных принадлежностей на Третьей авеню и обратно, что людям нужно говорить правду, и, если вы настоящий художник, это тот дух, в котором вы должны создавать архитектуру, поэзию, музыку, науку и философию, вы должны смотреть людям в глаза, когда вы говорите им правду об этой вселенной, в которой мы существуем, что на самом деле эта вселенная находится в состоянии войны, нет мира, вселенная означает опасность, риск, напряжение и разрушение — ничто не является целым и нетронутым, само понятие нетронутого целого является ложью — мир и спокойствие, постоянство и покой — это иллюзии, гораздо более опасные, чем правда, ибо

Истина вселенной действительно заключается в опасности, риске, стрессе и разрушении, но отрицать это посредством архитектуры, которая намеренно лжива или просто недостаточно разумна, как показывает Вудс, сидящий в той таверне, в своем альбоме, и как сказал его великий предшественник Мелвилл в своей преображенной манере, отрицание равносильно тому, чтобы помешать нам подготовиться к тому, что было, и тому, что будет, помешать нам столкнуться с нашей судьбой, встретиться лицом к лицу с истинным смыслом страдания, иллюзии и достоинства, другими словами, с истинным смыслом драмы, которая является участью человечества, ну что ж, снова я позволил себе немного увлечься, я вижу, как дал волю ручке, которой я пользовался еще тогда, в библиотеке, и до сих пор пользуюсь, ибо я использовал определенную ручку, чтобы начать писать, и до сих пор использую ее, эту старую синюю шариковую ручку Parker, которой я всегда пользовался в своих блокнотах, не найдя ничего другого надежного, я никогда не пользовался и до сих пор не пользуюсь ноутбуком в личных целях, не говоря уже об офисных компьютерах в библиотеке, о них ходит шутка, что каждое ваше слово, если отбросить шутки, отслеживается ими задним числом, с того дня, как вы родились, хотя здесь я должен сделать небольшое отступление, потому что не могу не упомянуть, что, хотя я всегда упоминаю великое демократическое сообщество библиотекарей, я храню глубокое молчание о тревожно иерархичном, архаичном и диктаторском управлении библиотеками, а именно директорами, заместителями директоров, председателями и вице-председателями, советниками и секретарями, всей этой бандой директоров, вице-председателей, советников и секретарей, да, и подлыми торгашами в советах директоров, этими донорами и спонсорами, от которых несёт несметными миллионами, а также ещё большим количеством спонсоров, которые шевелятся на заседаниях своих советов директоров, все из которых, по моему мнению, конечно же, находятся в сговоре с риелторами, именно они постоянно оскверняют библиотеки, превращая их в кредитные учреждения, и болтают

об обслуживании общественности — людей, населения —

в то время как на самом деле, используя методы, вызывающие в памяти самые отвратительные колониальные времена, они контролируют все нити, которые отдают библиотеки во власть всего вульгарного, и они создали ужасную, холодную, пренебрежительную и косную бюрократию — бюрократию, которая регистрирует даже малейшее нападение, направленное на ее сущность, даже если оно исходит из непосредственной близости, например, здесь, в библиотеке, в сообществе библиотекарей, где, даже если вы находитесь в одиночестве в одном из туалетов для персонала и случайно пробормотаете что-то о, скажем, Постоянно Закрытом Библиотечном Дворце, что-нибудь в этом роде, вы уже обречены, вы не должны даже проронить ни слова о таких вещах, или вы в долю секунды окажетесь на улице, без какой-либо медицинской страховки, другими словами, приговоренными к смерти, это Америка!!! — неудивительно, что я всегда писал только в этих блокнотах и пользовался ручкой, я не был настолько безумен, чтобы рисковать быть выброшенным, тогда, когда я еще работал в библиотеке, я постоянно предостерегал себя, осторожно, вот вы приближаетесь пенсия, и у тебя больше нет жены, у тебя только потребительский долг, вот что мне приходилось иметь в виду, и здесь я больше ничего не скажу, я не хочу жаловаться, особенно задним числом, потому что в течение довольно долгого времени после того, как я начал заполнять эти блокноты, у меня не было никаких проблем на работе, и теперь я заполнил двадцать один блокнот своим очень мелким почерком, и в библиотеке никто не мог иметь ни малейшего представления о том, чем я занимаюсь, и никто не имел, ни малейшего представления о том, что именно я делаю, думаю и воображаю, или, по крайней мере, я работал под таким впечатлением, и я выполнял свои обязанности, это факт, который, должен признать, никогда не обременял меня слишком сильно, и на самом деле основная часть моей энергии уходила на то, чтобы постоянно притворяться, что я чем-то занят, беспокойство составляло повседневную суть моей библиотечной работы, так же как и то, чтобы взять книгу и положить ее, носить ее отсюда туда, туда или обратно, выносить ее

с полки или класть обратно, сдавать, проверять и так далее, ну, неудивительно, что у меня всегда хватало энергии, чтобы обратиться к своим блокнотам, тайком в Нью-Йоркской публичной библиотеке или же дома по вечерам после работы, выйдя из здания на 42-й улице, когда я либо шел домой и продолжал работать над своим блокнотом, либо, если наступал подходящий день, то — часто после небольшого крюка, чтобы бежать в Angelo’s внутри Subway Arcade 666, небольшую мастерскую по ремонту итальянской обуви, куда я хожу уже много лет, потому что мне приходится часто менять ортопедические стельки —

Смешно называть их «супинаторами», не правда ли? — и бесполезно говорить им, что на самом деле у вас не плоскостопие, а гиперпронация, люди просто упрощают это, и всё, так что в итоге вы получаете «супинаторы», хотя ваше состояние не из-за опущения свода стопы, а из-за гиперпронации, да к чёрту всё это — в любом случае, если бы это был день моей прогулки, я бы направился в альфа-точку, откуда бы и отправился, а оттуда было бы всего несколько кварталов до моей собственной квартиры, потому что, как я уже упоминал, резиденция великого Германа Мелвилла находилась недалеко от Парк-авеню, в то время как я, с маленькой буквы Герман Мелвилл, жил на той же Восточной Двадцать шестой улице, но ближе ко Второй авеню, я не осознавал, что повторяюсь, но теперь, перечитывая то, что я написал, и исправляя, где нужно, потому что в нескольких местах это довольно запутанно, нет смысла это отрицать, это требует некоторой доработки, даже если я продолжаю, и я всё ещё не знаю почему я повторил эти места, когда есть другая история, которую я записал после того, как поработал в библиотеке, ну, теперь все то же самое, но в результате что-то произошло, что-то, что создает некое отклонение, хотя на самом деле это действительно отклонение в самом буквальном смысле этого слова, я здесь не преувеличиваю, потому что эта история лишь косвенно вписывается в картину, в эту Троицу, и для своих собственных целей я могу назвать их так в своей собственной тетради, не так ли?, но в некотором смысле она действительно вписывается, пусть и косвенно, и, признаюсь, несколько произвольно, но я могу быть

позволю себе маленькую поблажку, не так ли?, в конце концов, я пишу это для собственного развлечения, для той Особой Библиотеки, о которой я мечтал, но я мог бы также выложить карты на стол и назвать ее Особой Библиотекой, которая находится на начальной стадии планирования, эти мои жалкие тетрадки могут претендовать только на место в самом конце самой нижней полки, и я полностью осознаю, что, когда придет время, я сам положу их на эту полку... В общем, случилось так, что однажды вечером, примерно месяц назад, я уже не помню точно, когда именно, я помогал на стойке информации и задержался там немного дольше обычного рабочего времени, чтобы навести порядок после того, как один из посетителей — и пусть у этого ленивого придурка отвалятся руки — не вернул запрошенные материалы для чтения на тележку, как ему полагалось, а оставил их на своем читальном столе, оставил их там, как, простите, собака оставляет свои экскременты, и поэтому мне пришлось навести порядок, собрать книги и вернуть их, и вот тогда я заметил три больших листа заметок, оставленных в одной из книг, и, поскольку мне пришлось их убрать, поскольку им не полагалось там оставаться, я быстро взглянул и затем прочитал от начала до конца, после чего, должен признаться, я уже не так остро ненавидел этого человека, видя, что он делал заметки об одном венгерском композиторе, довольно хорошо мне известном, возможно, эти заметки предназначались для письма, отчета или статьи, когда он их закончит, я не знаю, и это не имеет никакого значения, но он написал, что он, этот записной книжка, отправился посетить здание, где венгерский композитор жил некоторое время после прибытия в качестве беженца в эту страну, и этот человек, записной книжка, подробно рассказал, как он искал и нашел это здание на Кембридж-авеню в Ривердейле, на возвышенности около Юэн-парка, но не увидел на здании никаких знаков, никакой мемориальной доски, ничего, что указывало бы на то, что этот всемирно известный венгерский композитор когда-то проживал там, и я должен признать, что я не так уж хорошо знаком с его творчеством, за исключением