чьи материалы никогда не сможет прочитать никто, не то чтобы я говорил, что любой читатель захочет читать личные заметки такого рода вместо Данте, Шекспира, Гомера, Платона, Ньютона, Будды и так далее, нет-нет, конечно, нет, я тоже предпочел бы читать Данте, Платона, Гомера и так далее, поскольку даже я не придаю большого значения — точнее, вообще никакого — ни тому, что я уже записал, ни тому, что последует дальше, за исключением того, что это все, что я могу внести, поэтому я все равно запишу это, я не уверен, ясно ли я излагаю, но это все, что я намеревался сказать по этому поводу, и теперь, после всех этих колебаний, я продолжу и вернусь к тому дню, когда я впервые отправился в центр города на своей Мелвиллской прогулке, направляясь к Гансевоорт-стрит, хотя это звучит так, будто я собирался здесь отметить — о чудо — какой-то важный момент, но нет, я не мог претендовать тогда, и я не могу претендовать сейчас на какой-то конкретный день, или особенно какой-то конкретный час, просто не было такого исключительного момента, я просто отправился в путь, то есть от дома 104 по Восточной 26-й улице в направлении Бродвея, свернув на 13-й улице к реке, всю дорогу пешком, в отличие от великого Мелвилла, который ездил на конном омнибусе, я шел в своих любимых прогулочных туфлях с ортопедическими супинаторами, строчной буквой «мелвилл», понятия не имея, откуда отправился Лоури, хотя, согласно Лунар Каустику, он тоже должен был бродить где-то в этом районе, если мы предположим, и мы предполагаем, что все сочинения Лоури автобиографичны, то мы можем спокойно положиться, как и я, на Лунар Каустика, чтобы представить себе прогулки Лоури здесь, что, конечно, не означало, что я мог буквально экстраполировать маршрут, которым он следовал, ибо путь Лоури даже в трезвом виде было нелегко экстраполировать, не говоря уже о том, когда он был пьян, поэтому я позволил себе только самые осторожные гипотезы, просто импровизированные догадки о маршруте, по которому он следовал в поисках Мелвилла, когда, как оказалось, через десять дней его выписали из больницы

психиатрическое отделение больницы Белвью на Ист-Ривер (которая, кстати, находится в моем районе) и, конечно же, Плантагенет в «Лунном Каустике» — это сам Лоури, кто же еще, хотя этот Плантагенет, как я понимаю, был среднего роста и несколько полноват, и довольно лысый спереди с обоих сторон, почти как я, разве что я еще ниже, и так далее, но в любом случае, что касается Лоури, который был на самом деле высоким и крепким, с определенно внешностью сердцееда, пусть этого будет достаточно для начала, что именно из-за Лоури и Плантагенета я впервые отправился на поиски здания, где Мелвилл проживал в течение последних десятилетий своей жизни, на Восточной 26-й улице, где я тоже по совпадению живу, как я уже упоминал, говоря о Белвью, за исключением того, что мой адрес находится рядом со Второй авеню, тогда как его дом, как указано в его номере, находится рядом с Парк-авеню, и поэтому Лоури, когда его вышвырнули из Белвью как Лунный Каустик утверждал бы, что в реальной жизни его вывела Джен, узнав, что он там (где он, конечно же, оказался неизлечимым), и как Лоури он отправился домой с Джен, тогда как как Плантагенет он отправился в город, направившись сначала в ближайшую таверну, чтобы выпить, затем во вторую таверну, чтобы выпить еще одну, и так далее, но если ему верить, он на самом деле намеревался найти дом, где проживал Герман Мелвилл, но не смог, ни как Плантагенет, ни как Лоури, найти это место; ему не повезло, тогда как у меня не возникло никаких проблем, потому что я узнал адрес — как мне это удалось? Я вам не скажу! — опять шучу — я просто шёл по своей улице, Восточной 26-й улице, до самого дома номер 104, или, скорее, до того места, где, как я предполагал, должен был быть дом номер 104, и тут я сразу же обнаружил исторический знак справа от входа (или слева?), очевидно, не было потрачено много усилий, чтобы сделать его очень заметным, но он был там, и я его нашёл, я не могу не писать об этом снова и снова, как легко его было найти, со степенью сложности, примерно сравнимой с поиском Эмпайр

Стейт-билдинг на Пятой авеню, ну, ладно, может быть, чуть-чуть сложнее, но совсем чуть-чуть, потому что если знаешь адрес, то это проще простого, да, как только знаешь адрес, это не даёт тебе ходить по кругу, ты оказываешься там в мгновение ока, но с Лоури всё было иначе, очевидно, он мобилизовал избыточный запас энергии, чтобы найти это место, и можно сказать, что он перегнул палку или упустил момент, очевидно, у него был сверхзаряженный внутренний импульс, и, прочитав все мемуары и переписку, где упоминается о нём, а также «Под вулканом» и «Лунный каустик», я всегда представлял себе Лоури, как бы это сказать, ведомым своим внутренним светом, и именно поэтому он двигался таким извилистым путём, выбирая непредсказуемые пути, всегда такой потерянный, понимаешь, и смутно склонный к самоубийству, как до, так и после, но особенно в тот период между 1934 и 1936 годами, когда он жил в Манхэттен вместе со своей первой женой Джен Габриэль, и поэтому я следовал по нерешительным следам Лоури, не следуя по ним вообще, понимая после некоторого размышления, что он всегда был там, где я случайно шел, так что из-за Мелвилла, а позже из-за Вудса и Мелвилла, этот человек, Лоури, всегда был рядом со мной, мне не нужно было его искать, совсем нет, в то время как мне приходилось искать других двоих, Мелвилла и Вудса, в то время как Лоури, хотел я его или нет, просто был рядом, не нужно было искать, с самого начала он добровольно сопровождал меня в этих прогулках, которые я начал однажды, я уже не помню время дня, может быть, это был день, может быть, вечер, когда я вышел из заднего выхода Публичной библиотеки на 42-й улице и направился к альфа-точке, и начал эти прогулки, раз в неделю, хотя я совсем не был в этом методичен, потому что я считал, что мне нужно следовать не методу, а самому Мелвиллу, и это даст мне мой метод, поскольку он действительно Лоури был там в любом случае, а что касается Вудса, я думал, что как только я окажусь там у Батареи, он тоже присоединится к нам, потому что я принял его за

еще один странствующий гений, расхаживающий ли по маленькой комнате или на открытом воздухе, по улицам, именно так, согласно моим исследованиям, ведут себя гении этого типа, неважно, где они находятся, они должны продолжать идти, продвигаясь к определенной точке, а затем обратно, и снова то же самое, бесконечно, и я полагал, что Вудс принадлежал к этому типу, и поскольку Манхэттен занимал так много его внимания, он, должно быть, прежде всего обошел район, где жил и работал, то есть Даунтаун, но эта гипотеза, как я узнал через некоторое время, оказалась неверной, потому что хотя верно, что он, конечно, ходил из пункта А в пункт Б, из своей квартиры в Купер-Юнион, где он преподавал около двадцати лет, или из Купер-Юнион на Третью авеню, чтобы купить определенный вид альбома для рисования (который, как я выяснил, был особого типа, производимого Майклом Роджером в Нью-Джерси, такой, который помещался в кармане его пиджака), так что он ходил по треугольнику, состоящему из квартиры, Купер-Юнион Юнион и магазин художественных принадлежностей на Третьей авеню, и здесь я чуть не забыл добавить то, что считаю самым важным, а именно, что он шел из квартиры или из Купер Юнион в определенные таверны — когда он жил в Трайбеке, это была конкретная таверна в этом районе, а когда он жил около Бэттери-парка или Финансового района, это были другие соседние таверны, в зависимости от того, где в то время находилась его квартира, естественно, он начинал оттуда, где жил, но он никогда не бродил бесцельно, и на самом деле был совсем не тем странствующим гением, за которого я его принимал, человеком, который мог отправиться гулять по Трайбеке, Бэттери-парку или Финансовому району и просто идти, пока все происходило у него внутри, в голове или в сердце, но нет, Вудс, когда он не мог оставаться дома, обычно выходил с какой-то определенной целью, и среди всех этих целей одно постоянное место, не считая случайного похода в магазин художественных принадлежностей на Третьей авеню, 62, чтобы купить альбомы для рисования, которые он

хранившийся в правом кармане пиджака, был таверной, потому что независимо от того, в какой части центра города он находился, он предпочитал посещать одну и ту же конкретную таверну, не обязательно ту, которая была ближе всего к его квартире, но ту, которая оказывалась наиболее подходящей с определенной точки зрения, и здесь неважно, какие это были таверны, это неважно, я не собираюсь их перечислять —

хотя я знаю каждого из них, получить информацию было легко, я запишу их, когда у меня будет время, и если я не забуду, прежде всего, хотя важно то, что в его жизни почти все было переменным, за исключением одного: всегда должна была быть подходящая таверна, где он мог остановиться между 3 и 5 часами вечера, не минута в минуту, а примерно, и это все, что я действительно хотел выяснить, было ли у него постоянное место, которое он посещал с определенной регулярностью, и да, оно было, хотя он, очевидно, посещал другие таверны со своей женой, друзьями или студентами, ему нравилось это делать, не говоря уже о том, что он любил выпить и дома, на самом деле именно дома он действительно любил пить, в основном шампанское, но с моей точки зрения, только посещения таверны с 3 до 5 часов вечера представляют настоящий интерес, потому что это были случаи, когда он был один, в это время дня таверны практически пусты, относительно тихое время, даже музыка не такая громкая, как становится позднее время дня, поэтому он мог занять свое место в той или иной конкретной таверне и для начала заказать водку, затем вытащить альбом Майкла Роджера из правого кармана пиджака, закурить сигарету Dunhill, которая была его любимой маркой до конца его жизни, и, с ручкой в руке, уйти, не сделав ни шагу, время от времени доставая свой стакан и не вставая из-за стола, но в то же время в движении, в своем воображении, как говорится, шагая по улицам Манхэттена, его ум работал все время, его мысли блуждали вокруг структур, напряжений, силовых полей, отношений плоских поверхностей друг с другом, волнообразных движений и скручиваний, и, путешествуя по улицам Манхэттена в своем воображении,

он, должно быть, мгновенно осознал, по чему идет, пересекая Бродвей, спускаясь к набережной, иногда даже садясь на паром Статен-Айленда, как это делают туристы, чтобы получить отдаленный вид на оконечность Манхэттена, и как только я узнал о его распорядке дня, мне было нетрудно представить, что во время этих воображаемых прогулок по его Лесам он на самом деле постоянно пересекал или задевал маршруты, по которым прежде должен был следовать Мелвилл, а затем Лоури, и так случилось, что через некоторое время, может быть, около года после моей первой прогулки, я шел по этим маршрутам с уверенностью, что иду по следам Мелвилла, Лоури и Вудса, и я имею в виду, что сегодня я мог быть уверен, что маршрут Мелвилла, который я для себя установил, был в точности тем же маршрутом, по которому трудился гений Мелвилла, Лоури и Вудса, и моей единственной задачей было запечатлеть посредством моего прохода по этому маршруту следы этих трех гениев, найденные именно в этих местах, задачу, которую я взял на себя с предельной серьезностью, как бы это сказать сейчас, не как тот, кто осмеливается сравнивать себя с ними, о, ничего подобного, на самом деле это было нечто совсем иное, а именно, что, проходя по этому маршруту раз в неделю, я воздавал должное Мелвиллу, который — что бы мы ни добавили из неистового восхищения Лоури и размышлений Вудса о Манхэттене — был озабочен исключительно всеобщим, когда ему удавалось оторваться от мирских забот, что он, как оказалось, всегда был способен сделать рано или поздно, и теперь я попытаюсь объяснить, какого рода почтением я был тогда и о чем сейчас говорю, и почему я обязан этим почтением Мелвиллу, Лоури и Вудсу, и почему на самом деле мы все должны воздавать им должное, почтение, позвольте мне сразу добавить, которое не направлено на Мелвилла, Лоури или Вудса как таковых, но является почтением, или, если использовать лучшее слово, почтением, да, которое точнее выражает то, что я имею в виду, почтение, по отношению к это трио, я чуть не написал «Тринити», Мелвилл, Лоури и Вудс, которые

направить наше внимание (или внимание любого, кто чувствителен) на наши связи с универсальным, а именно,

ГДЕ МЫ НАХОДИМСЯ.

Я не уверен, достаточно ли все это ясно сейчас.

Что мы на Манхэттене.

И что Манхэттен лежит на вершине скалы.

И этот камень — гигант, чьи размеры, масса и вес создают сложнейшую взаимосвязь между нами и монументальными силами природы.

И что нынешняя и, как мне жаль об этом говорить, будущая ситуация на Манхэттене скрывает эту взаимосвязь.

И именно архитектура Манхэттена это скрывает.

И что архитектура, которая сложилась в современных городах, скрывает нашу существующую связь с вопросом ГДЕ

МЫ?

Но не только архитектура: всё искусство, наука и философия современного мегаполиса скрывают её. И некоторые виды столичного искусства, науки и философии скрывают нашу взаимосвязь именно тем, что пытаются её подчеркнуть.

Да, все они скрывают ту самую связанность, которая для нас жизненно важна. По сути, единственную, которая для нас жизненно важна.

И когда эта связанность скрыта, мы больше не имеем представления о том, ГДЕ МЫ НАХОДИМСЯ.

Мы существуем в фальсифицированном пространстве, например, здесь, на Манхэттене, и — как и в любом другом мегаполисе — архитектура несёт за это главную ответственность. А также искусство, наука и философия.

Но архитектура прежде всего. А потом уже всё остальное, прежде всего.

Боже мой, с чего же мне начать, чтобы прояснить это?

Связь Мелвилла со вселенной была постоянной, то есть, по крайней мере, как я понимал, когда, прочитав все его главные произведения от «Моби Дика» до «Кларела», а также всю литературу о нем, и не найдя его персону, я буквально начал идти по его следам, и эти рассуждения заставили меня внезапно осознать, что он просто не желал взаимодействовать ни на каком другом уровне, кроме того, что мы можем назвать всеобщим — пока я связан со всеобщим, сказал он, с какой стати мне беспокоиться о чем-либо еще?!: этот вопрос задавал ему внутренний голос, хотя это не значит, что его не мучили тысячи других вещей в течение его жизни, например, поиски сил, чтобы выдержать почти двадцать лет на таможне, которые он выдержал, все время сохраняя свою непрерывную связь со всеобщим, даже когда никто не понимал, что он говорил в «Моби Дике», «Аферисте», «Клареле» и так далее, да, его мучили унижения, его существование забыто, его сочинения не нужны и непрочитаны, и не считаются частью того, в чем он в конечном итоге действительно стал очень значимой частью, и так далее, и да, была его жена Лиззи, и сестры, и дочери, и другие родственники, и потерянные друзья, особенно исчезновение Готорна из его жизни, и, конечно, самоубийство его сына Малкольма, и, в самом начале, смерть его отца, а затем, в период, на котором я сосредоточился, смерть