человек, мне повезло или не повезло быть связанным с ним, и вот как получилось, что он действительно пробудил во мне интерес, но я еще не решил, что буду упорствовать, хотя, опять же, я шел по следу, а именно по тому факту, что так много биографов пытались безуспешно (хотя я бы не зашел так далеко, чтобы утверждать, что все они были посредственными простаками, те, кто пытался выполнить эту задачу, потому что Хершел Паркер или Эндрю Дельбанко или Джей Лейда не могут быть названы мелочью или простаками), эти люди тщательно выполнили свою домашнюю работу, прежде чем приступить к написанию своих текстов, и, вероятно, они сами не знали, что у них ничего не получилось, так что вполне возможно, что если бы представился случай, если бы у меня был шанс поговорить с ними (в конце концов, они были еще живы), я бы объяснил, что, несмотря на все их годы скрупулезных исследований, а затем и трудов по написанию, им не удалось запечатлеть Мелвилла — Мелвилла там не было — и они будут действительно удивлён, услышав, что, увы, такова была ситуация, довольно прискорбная для них, но не для меня, потому что для меня именно их неудача была сигналом того, что здесь есть что-то стоящее, в их неудаче я нашёл угли, чтобы разжечь свой огонь для настоящего изучения вопроса, почему эти выдающиеся учёные не преуспели в постижении Мелвилла, сути бытия Мелвилла, но затем прошли годы, и стало очевидно, что вслед за ними я тоже не смогу приблизиться, мои исследования тоже окажутся бесплодными, и я не мог понять, почему, что именно завязывает этот узел теперь поражающий мой разум, после всех моих предвкушений и всех моих ожиданий, что Мелвилл материализуется для меня через его собственные сочинения или через мои многочисленные повторные попытки приблизиться к нему через бесчисленные монографии и биографии и тома переписки и мемуары, варьирующиеся в таком широком масштабе от объективного до субъективного и частичного, но нет, сам Мелвилл никогда не появляется, хотя его обстоятельства появляются, факты каким-то образом там — резиденции, окрестности,

дети, корабли, путешествия, книги, их приём, улицы, Готорн, Лиззи и Гансвурты — всё это есть, но сути не хватает, как-то так, явно ощутимой сути того, кем был Мелвилл, просто нет, как мне объяснить, что я имею в виду, я не очень хорош в словах, как я уже упоминал, я никогда не могу найти нужные, и я прекрасно понимаю, что это «кто он был, что он был» само по себе нереально, но, видите ли, я спрашивал себя, смогу ли я вызвать его в воображении, только для себя, и я не смог, вот что я имею в виду, говоря о том, каким он был, и кем он был, но неважно, я надеялся, что мне никогда не придётся объяснять это другим, потому что это тоже не сработает, в этом я был уверен, но неважно, я снова принялся искать, или, скорее, среди, доступных мне материалов, возможно, я смогу тогда наткнуться на что-то, что быстро укажет мне путь, интуитивно, но нет короткие пути, я вскоре понял, проработав почти две тысячи страниц Хершеля Паркера, и почти тысячу страниц Джея Лейды, и четыреста страниц Дельбанко (в те дни я называл их «Паркер Две тысячи», «Лейда Одна тысяча» и «Дельбанко Четыреста», как будто это были соревнования по легкой атлетике), не говоря уже о бесчисленном множестве других томов, написанных о Мелвилле, но все тщетно, я так и не нашел в них Мелвилла, и снова я просто говорю (и, естественно, я не обращаюсь ни к кому конкретно), что это все, чего я хотел, понимаете, узнать, был ли там Мелвилл или его не было, как будто была вечеринка, на которой все приглашенные уже собрались, и мы ждем его, поглядывая на часы, а Мелвилла все нет, и мы продолжаем вопросительно поднимать брови, пока часы идут, и пожимаем плечами, и смотрим на часы, и смотрим на дверь, как будто надеясь вопреки всему, что она наконец-то открывается, и вот он стоит, но тут все одновременно понимают, что Мелвилла здесь никогда не будет, что за черт, это полный абсурд, подумал я тогда,

в начале игры, и вот тогда я начал изучать маршруты, которые он, будучи уже неудавшимся автором, использовал, когда ежедневно добирался до таможни, выходя из своего дома и садясь на конный омнибус по Бродвею до 13-й улицы, а оттуда шел на запад к своему

«офис», и да, ради правды давайте сразу заключим этот офис в кавычки, потому что на самом деле это была хижина, куда он ходил пешком шесть дней в неделю за четыре доллара в день, чтобы заниматься бумажной работой среди всей этой суматохи, да, и эта «офисная» хижина находилась примерно на сегодняшней улице Бетюн, хотя это не имеет значения, поскольку в его время, как я узнал, весь таможенный округ вдоль берегов Гудзона, а также вниз по нынешнему паромному терминалу Статен-Айленда и все нижние стороны Ист-Ривер в Манхэттене представляли собой один большой хаотичный беспорядок, как сам Мелвилл описывал это несколько раз, конечно, это было связано главным образом с магическим притяжением воды, моря, вот оно в самом начале «Моби Дика», на воде парусные суда и пароходы, барки, бриги и шхуны, а на суше грузчики, матросы, извозчики, бездельники, карманники, собаки, кошки и портовые крысы, а также, да, хотя он и не упоминает о них, таможенные инспекторы, такие как Мелвилл, увы, сам был обязан упомянуть, когда его спрашивали, чем он зарабатывает на жизнь, почти двадцать лет, за четыре доллара в день, и в любом случае, решив проверить маршрут, которым он следовал, однажды я вышел из задней части библиотеки на 42-й улице, а оттуда направился к Гранд-Сентрал, где сел на поезд номер 6 до 28-й улицы, а оттуда пошел пешком к дому Мелвилла, другими словами, как если бы я шел домой, и таким образом я прибыл в точку ноль, потому что это был ноль, начало, альфа этого длинного повествования, отправная точка, откуда я тоже отправлялся в свои прогулки, то есть, с тех пор каждую неделю — не шесть дней, как он, а один день в неделю — я отправлялся из этой точки альфы в

направление Бродвея, где в отличие от Мелвилла, который ехал на конном омнибусе, я прошел весь путь до 13-й улицы, не такая уж незначительная прогулка даже для жителя Манхэттена, не говоря уже о жителе Манхэттена с тяжелым случаем плоскостопия, который я в конечном итоге определю более точно, потому что я могу описать этот сверхпронированный свод стопы точной медицинской терминологией, даже если меня разбудят от самого глубокого сна посреди ночи, да, я все еще смогу отличить его от так называемого «плоскостопия», что все означает, что это была особенно длинная прогулка для меня, но я никогда не колебался, проходя ее раз в неделю, весь путь по Бродвею до 13-й улицы, как я уже сказал, и оттуда, все еще продолжая идти пешком, как это сделал первый Мелвилл, через улицу Гансевоорт к берегу Гудзона, а затем вниз вдоль реки немного дальше, хотя время от времени я не сворачивал на 13-й улице, а продолжал идти в центр города по Бродвею, чтобы повернуть В общем, в какой-то другой момент, в сторону Хадсонварда, я обычно сворачивал на 13-ю улицу, но не всегда на 13-ю улицу, отчасти потому, что тогда я не знал точно, где стояла эта Хижина, где Мелвилл, таможенный инспектор, ставил печать на своих документах, но также отчасти просто из любопытства, потому что по пути я постоянно сталкивался с вещами, которые меня интересовали, или, выражаясь точнее, с вещами, которые отвлекали меня и уводили куда-то, хотя это не значит, что что-то отвлекало мои мысли от Мелвилла, нет, вовсе нет, как раз наоборот, именно мои размышления о Мелвилле занимали мои мысли, мешая мне замечать, где я нахожусь, так что каждую неделю, когда я отправлялся на свою мелвилловскую прогулку, как я называл ее в мыслях, это была на самом деле вина Мелвилла, когда я сбивался с пути на каком-нибудь странном углу у Гудзона, поскольку я некоторое время все еще не знал настоящего местонахождения Хижины для его документов и просто бродил, с Мой ум всегда был занят какой-нибудь новой идеей относительно Мелвилла, но эти мысли часто смешивались с размышлениями, вызывавшими в памяти образ пьяницы Лоури,

потому что, продвигаясь в этой своеобразной истории по следам Мелвилла, я однажды случайно вспомнил, что Малкольм Лоури тоже бродил по этим окрестностям в своей «Лунной каустике», да, я был уверен, что он это делал, и с этим Лоури тоже появился на сцене, потому что за все время чтения я никогда не встречал никого, столь всецело одержимого Мелвиллом, как Лоури, поэтому я немного покопался в библиотеке относительно этого Лоури, найдя на удивление мало у Дэя, у Боукера, в рукописи Габриэля или в переписке, и во всем остальном, через что я продирался в своем великом волнении, ибо я не отрицаю, что был взволнован, когда достиг этой точки, то есть точки, где в дополнение к Леббеусу Вудсу я мог связать и этого англичанина с Мелвиллом, потому что к тому времени я убедился, что такие параллели нельзя полностью списать на совпадения, или, по крайней мере, они не могли быть совершенно бессмысленными, хотя, может быть, их следует называть не столько параллелями, сколько сходствами или совпадениями, если не взаимосвязи, и я знал, что такого рода списание, которое я, как и многие другие, обязан принять, или принял бы, если бы мне не удалось удержаться за свой рассудок, что, собственно, и произошло, хотя — и вот снова, с одной стороны, и с другой — с одной стороны, хотя последующее открытие существования этой следующей взаимосвязи нисколько не означало потерю мной рассудка, с другой стороны, и еще раз, хотя сегодня я не совсем уверен, что этот рассудок все еще будет со мной завтра, я понятия не имею, и в этом месте, где я сейчас нахожусь, никто этого никогда не узнает, другая проблема в том, что, по сути, мне все равно, видите ли, что я действительно мог бы потерять, если бы у меня его больше не было, моего рассудка то есть, поскольку единственное, что я потерял из-за своей поглощенности Мелвиллом, была моя жена, поскольку мне, по сути, больше нечего было терять, с моими коллегами я всегда поддерживал чисто профессиональные отношения, с того момента, как я вошел в библиотеку в утра до выхода из дома в конце рабочего дня я был только с женой

поддерживал личные отношения даже после того, как я погрузился в свои исследования Мелвилла, на работе по понятным причинам я держал в строжайшей тайне то, во что перерос мой простой первоначальный интерес, и поэтому она, моя жена, была последним человеком, кто продержался некоторое время, а потом и она ушла, вероятно, ей стало слишком трудно выносить мужчину, с которым она никогда не могла выйти в свет в своем нынешнем черном комбинезоне, чтобы отдаться опыту, как она любила выражаться, ни на открытие, ни на спектакль в Метрополитен-опера, даже на небольшую вечеринку в Верхнем Ист-Сайде, нет, никогда, ничего, только не со мной, потому что я был таким невозможным человеком, и у меня никогда не было на это никаких оснований, так как даже тогда я был не слишком высокого мнения о себе, и я до сих пор не знаю, другими словами, где я был... чёрт, опять я сбился со счёта, что хотел сказать, о да, я был убеждён, что если эти три сюжетные линии так переплелись, то это не могло быть случайностью, хотя тогда я и не предполагал, что в конечном счёте речь пойдёт не о Мелвилле, или о Вудсе, или об этом чудовищном, но неотразимом англичанине, от которого жалостью к себе несёт ещё сильнее, чем мескалем или текилой, и который, между нами говоря, в самом деле замучил своих жён до смерти...

да, работая над своим полным самоуничтожением, он наслаждался, мучая их — да, как бы это сказать, из самого что ни на есть абсолютного эгоизма, потому что, помимо того, что он усердно, систематически и демонстративно разбирал, разрушал, уничтожал и убивал человека, которым он мог бы стать, он также требовал, чтобы его нянчили и любили как ребенка, тогда как мой собственный случай был совершенно иным, по-своему я делал для своей жены все возможное, даже если мои внезапные порывы вместе с их последующим навязчивым зудом исследования были, конечно, не совсем предназначены для того, чтобы радовать жену, и они действительно не нравились моей жене, хотя, возможно, если бы я проявил более острую оценку этих черных комбинезонов, если бы я уделил им больше внимания, чем просто мимолетное

взгляд-другой, но я не очень-то думал о комбинезонах, едва ли даже заметил их, и, что важнее, у меня не было слов похвалы для них, потому что я был слишком занят Мелвиллом, или, может быть, даже до этого, чем-то другим, что внезапно окутывало мой разум, но так уж оно и есть, ее больше нет со мной, и это уже не имеет значения, потому что происходят гораздо более важные вещи, но мне не следует так сильно забегать вперед, потому что если я это сделаю, то этот отчет, который я наконец решил дать, станет совершенно беспорядочным, хотя я должен признать, что я довольно долго мучился над тем, стоит ли мне записывать что-либо из этого, стоит ли мне это делать, потому что, если быть честным, я действительно не хотел, чтобы кто-то читал то, что я написал, и сегодня само собой разумеется, что я совершенно не хочу, чтобы это читали, на самом деле сейчас главное, чтобы никто этого не читал, другими словами, как вы, должно быть, уже догадались, и я снова не обращаюсь ни к кому конкретно — в конце концов, не осталось никого, кого можно было бы адрес, как я уже упоминал, у меня больше нет даже жены — так что, очевидно, вы уже должны были догадаться, что здесь я говорю как хранитель дворца, что отсюда все склоняется в сторону Постоянно Закрытой Библиотеки, и прежде всего склоняется к тому первому Истинному Блоку на этом испорченном острове, Единственному, которого я все еще был бы способен любить — на самом деле, я бы зашел так далеко, чтобы сказать, поклоняться, в этом городе, на Манхэттене, да, я говорю о Последнем Блоке без дверей и окон, Блоке, который в самом строгом буквальном смысле заключит в себе первую настоящую библиотеку, и к которому я сделаю крошечный первый шаг, поместив в него эти тетради, которые я писал и все еще пишу, всего один маленький шаг и ничего больше, но когда я начал размышлять через некоторое время, это будет в то же время величайшим возможным шагом для меня, и именно тогда мне стало недвусмысленно ясно, что я продолжу писать эти заметки и что они будут самым первым письмом, специально предназначенным для библиотеки, которая никогда не будет открыть,